Пеньюар

Киреева Вероника

Смотрю, эти два гражданина вспомнили, наконец, что дома их семьи ждут и поспешили скорей к своим малюткам. А я снова сел в тишине и сижу, думаю. И так задумался крепко, что даже разговоров никаких не слышал.

А может, поняли все, что останавливаться нельзя.

Что домой идти надо!

Внутренний голос

Я слышал, что у женщин есть какой-то внутренний голос. А я думаю, откуда? Да и зачем? У них свои голоса, да такие, что не знаешь, куда бежать порой.

Что делать.

Ира моя как скажет что-нибудь, так хоть из дома беги. Или к себе всех зови. А если бы еще внутренний голос говорил? Что бы было? Мы вчера с Ирой чай пили. Сидим, пьем, а мне весело по утрам. Знаю же, что целый день на заводе буду. Среди товарищей своих.

Что не радоваться? Да я поскорей думаю из дому убежать, и в раздевалке оказаться. Собираюсь, значит, одежду ищу, а Ирка рубашку схватила и стоит в руках ее мнёт.

– Сережа, – говорит, – не ходи на работу. Позвони Федору Афанасьичу, скажи, что ты заболел. Или давай я позвоню, где телефон?

– Ира, – удивляюсь я, – да ты что? Да как заболел, если я здоров, как бык и меня товарищи ждут.

– Сережа, – говорит она, и носки у меня отбирает. – Послушай меня, хоть раз в жизни! Давай я позвоню, скажу, что температура у тебя, ангина, радикулит, смещение позвонков. Я не знаю! Отравление, в конце концов. Ты же можешь грибами отравиться, Сережа! Ну не ходи ты сегодня на работу! Прошу тебя!

– Ира, – смеюсь я, – да что со мной может случится? Да я недавно только технику безопасности сдал.

– Сережа! – умоляет она. – Я прошу тебя, – и чуть ли не плачет.

А мне-то выходить уж пора, я в коридоре сапоги надеваю, а Ира ключи из дверей вытащила и стоит, в руках их держит.

– Мой внутренний голос, – говорит она и кладет руку на сердце, – подсказывает мне Сережа, что беда какая-то случится. – Я тебя не пущу!

– Ирина, – говорю я, – ну хватит!

– Нет, – она встала у двери. – Ты никуда не пойдешь!

Вот здрасьте! Я может, по товарищам соскучился, хочу сметаны поесть в столовой, понять, как закручивать эти шестеренки, а тут такое!

– Ира, – говорю я, а у меня терпение уже на исходе, – открой дверь. Мне на работу надо. Ира!

– Сережа, – говорит она и кидается мне на шею. – Если с тобой что-нибудь случится, как я буду жить без тебя? – и слезы у нее катятся из глаз. – Я не смогу, Сереженька!

– Ириша, – успокаиваю я, – да все хорошо будет.

– Я не хочу тебя потерять, – шепчет она. – Ты самое дорогое, что у меня есть, слышишь?

А я слышу, конечно, и ушам своим не верю.

– Ты мой самый любимый человек, – шепчет Ира, – самый-самый… Ты мое единственное сокровище, ты все, что есть у меня…

А я стою, и думаю, может, и правда позвонить Федору Афанасьичу?

– Ириша, – говорю, – мне идти надо.

А она схватила меня и не отпускает.

– Да все хорошо будет, – говорю я, а сам чувствую, как сердце у нее бьётся. – Ты не переживай только…

Забрал

у нее ключи, а она смотрит на меня, будто в последний раз видит.

– Подожди, – говорит, – и снова меня обнимает. – Я люблю тебя, Сережа. Всегда помни об этом.

– Я тоже тебя люблю, – говорю я, и бегу со всех ног на завод.

Прибегаю, и только в раздевалке переодеться хотел, как чувствую, в животе все скрутило, тошнота подкатила, ноги задрожали, и чуть ли не температура поднялась. Уж думаю, не грибы ли это?

Пришел в медпункт, Клавдия Петровна сразу давление мне измерила, градусник подмышку затолкала. Полежи, говорит родной, отдохни. Я прилег, а сам думаю, что же это такое? Тут мужики прибегают.

– Серега! – кричат. – Стена рухнула.

И тут я Ирку вспомнил. Как не пускала она меня, как схватила, прям у дверей, как плакала.

Как сердце у нее билось…

Быть человеком

– Раз уж мы стали людьми, – говорит председатель профкома Василий Иванович Савушкин, – так давайте как-то соответствовать. Ведь ничего нет лучше товарищи, чем жить и при этом быть человеком.

– Да, товарищи! – поддерживает его Федор Афанасьич. – Не кем-нибудь!

– Не всем, однако, – продолжает Василий Иванович, – удалось пройти этот путь. Многие так и не смогли оставить свой образ жизни, подчиненный плотским желаниям и природным инстинктам, – он строго посмотрел на нас. – Они так и живут, прыгая с ветки на ветку, бесцельно хватая друг друга за ноги и выше.

– Те же, кто дошел до конца, – говорит Федор Афанасьич, – идут дальше! К новым социалистическим победам! К новым, товарищи, социалистическим свершениям!

Да лучше бы я в лесу жил, и не надо мне никаких свершений. Так они спят до обеда, тихо. Луч солнца пробивается сквозь листву. Где-то крикнет гагара. Где-то кулик. Тут же будильник грохочет, кастрюли гремят. Зина радио включит, зарядку делает, думает, похудеет.

А там никто не худеет. Никто у трюмо не сидит, бигуди не крутит. Ни пудры, ни помад! И все красивые, друг другу нравятся. Друг другу спасибо говорят. Так, а весь день на воздухе, в зеленых рощах. Ни зимы тебе, ни гололеда. Тут же летишь, остановиться не можешь, ноги в двух носках мерзнут. А Зине воротник надо и желательно уже завтра.

А у них все есть! И сегодня и завтра. В ручьях накупались, бананов наелись и весело! Что не жить? Мы-то раз в году на курорт приедем, и лежим с товарищами, в окно смотрим. А им и ехать не надо. Каждый день как на курорте! И ванны тебе грязевые и вода из родников.

Так они напьются и лежат, в небо смотрят. И пусть нету цели, зато спина не болит, и трусы не жмут. У них там вообще все без трусов! И прекрасно! Зато у нас есть цель, только мы не знаем какая. Главное, что идем куда-то. А куда, еще не поняли. Но скоро придем, говорят, туда, где все будет.