Пехота

Брест Мартин

— И вам скучной ночи, — я киваю и поднимаю руку.

Две военные машины уезжают в сторону КПВВ, а нас скоро должен подобрать командир. Надо ему кофе взять.

Чуть позже.

— Так, я не поняв, — говорит Хьюстон, тяжело отдуваясь.

— Це не новость, — тут же отвечает Ляшко. — Странно було б, якщо поняв.

— Не еби мене й не мучь. І не п.зди попід руку.

— Хьюстон, — говорит Ляшко проникновенно, порхая аки бабочка вокруг тяжело топающего товарища, — мені медаль дадуть за тебе, точно.

— Ордєн Сутулого.

— Мартіііін, —

поворачивается ко мне шагающий Ляшко, — а в нас у когось мєдалі єсть?

— Неа. Настоящих, государственных — нет.

— А ото, шо тебе и Танцору в Гранитном давали?

— «Знак пошани»? То відомча відзнака. Не держнагорода.

— А оте…

— Ляшко, я ж тебе говорю — нема.

— Жодної? — останавливается пораженный этой мыслью Ляшко. — Як так?

— Ну, не навоевали мы на медали. Та ладно, забей. Давайте, я вас тут подожду.

— Чего это тут? Давай с нами. А вдруг там снайпер?

— Хуяйпер. За Хьюстона спрячешься.

Мы идем снимать флаг. Я даже не знаю, зачем я с ними пошел, наверное, чтобы хотя бы на пару минут вынырнуть из того хаоса, который царит внизу и называется «сборы мотопехотной роты». Бэхи ушли прошлой ночью, и у нас остались наши два «Урала» и ЗИЛ с кунгом. Прицеп, плюс цевешка, плюс прекрасная баня на колесном ходу. Интересно, третья рота нашла свои два колеса?

— А нахиба его снимать? Нехай бы стоял, — мы выползли на самый верх, гребя ботинками по осыпающейся щебенке, и теперь смотрим с самой высоты. Эххх… красиво как! Дымка над карьером.

— Это наш флаг. Тридцатка свой поставит. Все, давайте, топайте. Та не вибрируй, сегодня весь день не стреляют, чего ты заволновался?

— Доктор, я нєрвнічаю, — с наигранным ужасом говорит Ляшко. — Мені все врємя здається, что мене хотять вбити.

— Годен! — говорю я. — Вы приняты на контракт в Збройні Сили України. Следующий!

— Ой, не треба. — Ляшко приседает и запускает палец в нос. — Я мобілізований дебіл, шо ви від мене хочете?

— Младший сержант Ляшко, вы переигрываете, — пафосно говорю я. И добавляю: — Та валите уже, а то уедут и вас забудут. Пацаны убредают, нога-за-ногу, за флагом, я сажусь на теплый камень и вытаскиваю сигарету. Ну что, Донбасс, прощаемся? Сколько мы тут про…

Патетику момента портит Президент, легконогим сайгаком взлетающий по насыпи и плюхающийся рядом со мной.

— Посунься, Піпіська, — радостно говорит он. — И шо ты сидишь? Давай уже сигарету.

— Так, сержант Президент. Вычеркиваем, — я протягиваю ему сигарету и на миллиметр сдвигаюсь на камне.

— Откуда ты вже мене вичеркнув?

— Из той группы, что остается, — я киваю вниз.

Внизу Механ сказал Сепару и Кирпичу погрузить в прицеп сборный душ, и теперь они вдвоем мучительно тупят перед этой конструкцией.

— Шо-то я не поняв. Ми ж всі уходимо.

— Всі, да не всі. У ротного Моріарті ієзуїтській план. Впрочем, как всегда.

— Излагай.

— Не могу, он секретный.

— Давай бистріше, поки сєпари не учуяли Хьюстона та нє захєрачили нас з міномета.

— Умереть в последний

день будет крайне тупо. — Я швыряю окурок на камни, и он, отскочив и рассыпая жаркие искры, улетает куда-то вниз. — Короче, смотри. Фуры и основная масса уйдут около одиннадцати. Спустим их раньше. Они пойдут через поле и возле «Банана» станут, на повороте на старую позицию в колонну построятся. Будем спускать с паузой минут в пятнадцать. Здесь останется лэндик, пикап и девять человек. Одна дашка, один АГС и один СПГ.

— А птур?

— А нахер он тебе ночью?

— Логично.

— Ну вот. Мы встречаем тридцатку. Позиции их командир и старшина уже смотрели. У них две или три бэхи, они заскакивают, мы им еще раз все показываем и съебываемся.

— Когда они должны быть?

— Вот как раз в одиннадцать. Они через село заезжать будут.

— Зря через село. Ну, то есть, примерно к часу должны быть?

— Как бы не позже.

— И кто остается?

— Ротный, я, Федя, Джонни, Ваханыч, Ярик, Лунгрен, Прапор и ты. Хотя тебя я уже вычеркнул.

— От бля, шо ти за людина?

— А от нєхєр було мене зайо…

Сзади раздается хруст, и между нами просовывается грязная рука в засаленной пиксельке. На руке лежит порванный, замызганный и аккуратно сложенный флаг. Я беру сверток и засовываю за пазуху, потом поворачиваюсь к улыбающемуся Хьюстону.

— Вот видишь. Вы ставили — вы и сняли. Соблюдена историческая справедливость.

— Так Ляшко шо тада ніхєра не робив, шо сєйчас, — бурчит Хьюстон.

— Просто-таки фраза года. Все, солнышки, погнали вниз.

— Чуеш… — Хьюстон останавливается, берет камень, подкидывает на ладони, вдруг размахивается и запускает его куда-то туда, назад, в тыл. — Це ж хорошо, шо ми уєзжаєм?

— Конечно, хорошо, дорогой. Все просто прекрасно.

Через час.

— Знаешь, шо связюки со второго бата сказали? — запыхавшийся Танцор пробегает мимо и с трудом тормозит возле меня.

Я стою и мучительно соображаю, погрузили уже броники или нет.

— Шо?

— Перехват был. Сепары наказ спустили — сегодня не стрелять. «Всем молчать, а то этот еб.нутый не уедет». Приколи.

— Это они про комбата?

— Ага.

— Уважают. Завидуешь?

— Немножко.

— Оставался бы. Пошел бы на начштаба третьего бата, как тебя Семьдесятдевятый убалтывал. Контракт, майорская посада, грудь в медалЯх, все дела.

— Та ну. Їбала жаба гадюку. Я домой.

— Роту выведи и вали уже домой, задолбал всех.

— И я тебя люблю. — И Вася уносится дальше, а я пытаюсь вспомнить про эти чертовы броники. Да где же они?

Спустя два часа.

… Последним съехал кунг с прицепленной цевешкой. Тихонько сполз по многострадальной дороге, повернул в посадку и ушел на поле. Кэш вышел на связь и сказал, что «Урал» с баней благополучно достиг точки сбора, и они ждут ЗИЛ. Мы собрались возле лендровера. Со стороны «Альфы» подбежали Ярик и Прапор. Было около двенадцати, тридцатки не было.