Печать фараона
Шрифт:
И так красные глаза Федотьи покраснели еще сильнее, вот-вот заплачет.
– Зять-то у нас пьющий оказался, - пожаловалась она.
– Настя с ним мается, а не бросает. Как без мужика двоих детей поднять? Я днями и ночами горюю, оплакиваю ее судьбу. Разве для такой жизни я дочку растила, лелеяла? Здоровье у меня никуда не годится, даже помочь Настене не могу!
– Это ваша мама вышивала?
– спросил Смирнов, переводя разговор на другое.
Его не интересовали семейные неурядицы, он приехал разузнать побольше о Яне. Иногда корни проблем тянутся из таких глубин, что диву даешься.
– Лукерье Ракитниковой многие люди заказы делали - и
– Мама церковные покрывала для монастырей делала, плащаницы. Ее вышивки даже в музее есть! По нашей женской линии искусство рукоделия передавалось из поколения в поколение, от самих золотошвеек из мастерских боярыни Ефросиньи Старицкой, вместе с именами: Федотья, Лукерья и Настасья. Так было положено девочек называть. На мне все и оборвалось - не легла моя душа ни к вышиванию, ни к плетению кружев, ни к иному шитью. Дочку-то я все же Настеной назвала, а вот к рукоделию не приучила. Бабушке тоже это не удалось. Потому она и прикипела к Яночке! Та девочкой на лето приезжала, жила в Рыбном с Лукерьей, перенимала у нее, как узор составить, цвета подобрать, какие нитки использовать. Все, бывало, сидит над пяльцами, мудрит что-то. Хорошая девчушка была, тихая, а как выросла да мать похоронила, чураться нас стала. И мы не навязывались. Потом Яночка замуж вышла за нашего, старицкого парня. Они у Насти на свадьбе познакомились.
– Могу я с вашим мужем поговорить?
– спросил Смирнов от безысходности.
Ну что еще могла ему поведать эта уставшая от жизни, иссохшая женщина?
– С дедом-то? Конечно, можно. Только он на рыбалку с утра подался, когда придет, не знаю.
– Она помолчала.
– Вы… про наследство упоминали. Это что, Яна вас прислала? Так ее имущества тут нету.
– Понимаете, Яна Хромова умерла, ее убили.
Федотья прижала жилистые ладошки к губам, обомлела.
– Господи! Такая молодая… Ой, жалко! Жалко. Как же ее убили, за что?
– Пока неизвестно. Идет следствие. Я думал, вы поможете выяснить некоторые обстоятельства. Когда вы видели Яну последний раз?
– Давно. Позапрошлой осенью Яна гостила в Рыбном, у дочери с мужем. Бабушка Лукерья еще была жива, но уже едва дышала, память потеряла, заговаривалась, - однако Яну узнала и обрадовалась. Мне тогда пришлось временно переселиться к молодым, помогать ухаживать за больной. А когда Яна приехала, то вызвалась посидеть пару ночей с бабулей - я хоть отоспаться смогла. Она помоложе, покрепче: ночью старушку развлекала разговорами, а днем бродила по берегу Волги, по старым местам, где в детстве играла. Будто прощалась! С тех пор я о ней ничего не слышала. Бедная! Рано с жизнью рассталась… кто бы мог подумать? Убили!
– Яна дружила с Настей?
– Они с трудом находили общий язык, - вздохнула Хлебина.
– Настя девчонкой была шустрая, веселая, озорная, а Яна - будто ларчик закрытый: насупится и думает о чем-то своем. Ни с соседскими детьми играть не хотела, ни взрослым помогать по хозяйству. Бабушка Лукерья одна сумела ключик к ней подобрать - сядут вдвоем, перешептываются, колдуют над пяльцами. Мать у меня была не только рукодельница, еще и выдумщица великая, сказки любила, знала их бессчетно, многие сама сочиняла. На старости только, - прости, Господи, - из ума выживать стала маленько: перепутала сказки с былью. Никто уж ее слушать не желал, так она душу отвела напоследок с Яной, наговорилась досыта.
– В Старице или в Рыбном у Яны были какие-нибудь знакомые,
– спросил Смирнов.
Женщина подумала, развела руками:
– Нет. Мы удивились, когда Яна вдруг вышла замуж за Валерку Хромова, - думали, она в девках вековать будет. Внешностью не вышла, характером тоже. А вот, поди ж ты, нашелся жених: смирный, непьющий.
Федотья спохватилась, что с завистью говорит о судьбе Яны, которой уже нет в живых, замолчала.
В комнате было тепло, уютно. На диване, свернувшись калачиком, спал большой рыжий кот. В окнах, за вышитыми занавесками, потемнело, пошел снег. Редкие крупные снежинки прилипали к стеклам.
– Чаю хотите?
– предложила хозяйка.
Смирнов вежливо отказался, думал, какой бы еще вопрос задать. Ничего достойного внимания он пока не узнал. На что надеялся? Уходить рано, а о чем говорить, непонятно.
– Можно, я посмотрю вышивки?
– вырвалось у него.
Хлебина расцвела от удовольствия. Она повела его в просторную спальню, где все поражало глаз - покрывала на кроватях, подушки, вышитый абажур, салфеточки, чехлы для стульев.
– Это все мамины руки сотворили, - тепло произнесла Федотья.
– Хотите, я еще из шкафа достану?
Она вывалила на кровать ворох наволочек, полотенец, изумительной красоты сорочек, поясов, передников и прочих вещиц, назначение коих было Смирнову неизвестно, - начала показывать.
– Вот свадебные полотенца, вот головная повязка… а вот… ой, это не то.
В ее руках мелькнул невзрачный лоскут, тут же полетевший в сторону. Сыщик напрягся.
– Постойте-ка… не отбрасывайте, мне интересно.
Он потянулся за лоскутом, на котором вместо яркого цветного узора был вышит пейзаж: извивы реки, солнце, садящееся в воду, обрывистый берег, дерево… Картинка природы, выполненная виртуозно легкими, четкими стежками, в то же время напоминала детскую игру в виде плоского изображения местности, по которому надо переставлять фишки.
«Где-то я уже подобное видел», - подумал Смирнов.
Глава 24
Ева робко позвонила в дверь квартиры Хромова.
Славка бы не одобрил такого поступка, но она просто потеряла терпение. Да, она решила воспользоваться его отъездом в Старицу и поговорить с мужем убитой. Ждать некогда! Нельзя будет имитировать смерть Стаса Киселева дольше, чем несколько дней. Пусть пройдет неделя, даже две… но молодому человеку придется вернуться к работе, снова ездить по городу, ходить по улицам - он не сможет жить затворником, стать мертвым для всех, кроме отца и матери. Значит, расследование должно поскорее закончиться. А оно становится все запутаннее и сложнее.
Ева перестала искать звенья логической цепочки и углубилась в подсознательное. Что подсказывал ей внутренний голос, не обремененный общественными условностями и предубеждениями ума? Он считал главными виновниками случившегося совершенно не тех, кто попал в поле зрения Смирнова и Евы. Этот невидимый, далекий и грозный противник именно потому оставался неуловимым, что находился по другую сторону туманной завесы, которую люди привыкли называть временем. Но вездесущее и необъяснимое время - всего лишь зеркало, отражающее течение бытия. Оно бесстрастно молчит, одинаково воспроизводя на своей загадочной поверхности и лучезарных и жестоких богов, и обычных людей, и героев, и преступников.