Печаль в раю
Шрифт:
— Пусти, ч-черт!
Он ударил мальчишку кулаком, тот покатился по земле и, лежа, повернул к солдату грязное, раскрашенное лицо, продолжая выкрикивать все то же слово.
Солдат сунул руки в карманы; он не знал, что делать. Он вспомнил, как в детстве отец грозил ему страшными наказаниями за дурные слова, а он, совсем вот так же, ревел и повторял их до хрипоты.
Нет, тут ничего не сделаешь. С отвращением глядя на мальчишку, он схватил его за плечи и с трудом поднял с земли. Они медленно
Желтые мимозы мелькали по краям тихой дорожки. Неподалеку беседовали солдаты, и Гарсии полегчало — сейчас он передаст мальчишку им.
Каптенармус, который отошел в сторонку — помочиться на цветы, — увидел их, кончил застегивать брюки, сложил руки рупором и крикнул:
— Эй, ребята, какого нам пленника тащит Хосе Гарсия!
Солдаты окружили прибывших и с любопытством смотрели на мальчика.
— Вот это да!
— Кто это?
— Как его звать?
— Где такого выкопал?
Мальчик злобно смотрел на них, угрюмо сжимая губы.
— Эй, как тебя звать?
— Ты что, с карнавала?
— Чего это у тебя на морде намалевано?
Гарсия показал им укушенную руку.
— Видали, как кусанул?
Солдаты заржали. Каптенармус причмокнул.
— Любишь людей кусать? — спросил он.
Мальчик обвел их презрительным взглядом и снова уставился на носки своих ботинок.
— Может, ты язык проглотил?
— Говорить не умеешь?
Мальчик ловко дернул ногой и лягнул в колено одного из солдат, жирного и прыщавого. Тот схватился за ногу и взвыл от боли.
— Он меня стукнул, стукнул меня…
Его жалобный голос вызвал новый взрыв хохота. Мальчик сверкнул на них глазами:
— Свиньи, гады, бабы!
Хохот оборвался.
— Говорил я? — воскликнул Гарсия. — Одно слово — находка.
Солдаты плотно окружили пленника.
— Он нас оскорбил!
— Слыхали? Бабами назвал.
— Ну, это уж!..
— Я бы ему!..
— Оставьте вы его, — приказал Гарсия. — Пускай лейтенант разбирается, мое дело сторона.
Жирный солдат сидел на скамейке и, жалобно скривившись, растирал колено платком.
— Не иначе как сломал, — всхлипывал он.
Гарсия, держа мальчика за плечо, подталкивал его к интернату, следя, как бы и его не лягнули в колено. За ним шли солдаты.
Лейтенант сидел с вахмистром в вестибюле и разговаривал. Мальчик остановился на пороге и дернулся — хотел бежать. Потом лягнул Гарсию и посмотрел на всех глазами затравленного зверя.
— Оставьте вы меня, оставьте! Убьете — ничего не скажу.
Он увидел тело Авеля, распростертое на носилках, и с ужасом вспомнил предупреждения Стрелка. «Повесят… Да, ребята дольше всего… Бывает, часами дергаются… Зрелище не из приятных…»
Он попятился к стенке, в углу бросился на пол, с неожиданной яростью
— Это не я! Честное слово, не я!.. Я ничего не делал… Оставьте меня!
Наконец Феноса приказал солдату его увести.
Сеньор Кинтана поставил чашку на стол. Сержант недавно вытащил его из пламени, и он еще не совсем пришел в себя, ему было трудно находить слова. Однако в груди давило все меньше, понемногу становилось легче.
— И вот, — сказал он, — когда я узнал, что грузовик реквизировали, я решил держать их всех вместе, пока ваши не придут. Сторож тоже сбежал, и я отвечал за них один.
Он приподнял седые брови и отхлебнул кофе. Его глаза запутались в тщательно выписанных морщинках, словно крохотные яички в паутине.
— Войска ушли только к восьми утра, но дети еще до полуночи завладели интернатом. Я приказал собраться после ужина. Они явились ко мне, и вид их не сулил ничего доброго. Их штаб — не знаю уж каким способом — обзавелся оружием… И вот, по сигналу вожака, они связали мне руки за спиной и приставили ко мне часового.
— В котором часу вы последний раз видели Эмилио? — спросил Сантос.
— В три. Может быть, в половине четвертого. Помню, часы у меня остановились в третьем часу, а это было немного спустя. Ваш сын был в коридоре с другими детьми, а меня часовой повел в один из классов, где и состоялся суд.
Сержант отхлебнул воды. С тех пор как он узнал, что сын здоров и действительно жил в интернате, он отупел, обмяк, двигался словно во сне. «Эмилио, Эмилио», — тихо звал он; но теперь, когда он знал, что сын жив, он боялся встретиться с ним.
Он не видел его почти три года и боялся найти совсем другим. Война проложила пропасть между отцами и детьми, и трудно ее перейти. Сколько нужно мужества, чтобы обнять Эмилио и сказать: «Все мы так или иначе отвечаем за то, что было, и теперь должны постараться, чтоб никто ничего не забыл. Мирную жизнь надо отвоевывать каждый день, если хочешь быть ее достоин».
Он думал о своем и почти не слушал Кинтану.
— Да?
Учитель следил пустым взглядом за тщетными усилиями пестрой бабочки, которая упорно хотела проникнуть в кухню и билась о стекло.
— Состоялся суд, — повторил он. — Меня приговорили к смерти, и один из детей прочитал вслух приговор. Потом мне в рот сунули кляп, отвели на чердак, а когда солдаты покинули интернат, дети пришли за мной.
Он жалобно посмотрел на Сантоса.
— Ах, я и сам знаю, что это все невероятно, но, поверьте мне, именно так и было! В лесу, насколько я понял, мнения раскололись: одни хотели меня расстрелять, другие — во избежание последствий — инсценировать несчастный случай.