Павильон
Шрифт:
Каждый раз, когда миссис Харрисон к ним приходила, Алтея все больше убеждалась в том, что она на редкость вульгарна. Взяв подставку, Тея отправилась мыть посуду, изо всех сил стараясь не подать виду, что торопится покинуть эту компанию.
В гостиной Харрисон неверно сдал карты и принялся тасовать их заново. Миссис Грэхем, понизив голос, доверительно сообщила, что Николас вел себя неподобающе, и она уверена, что Алтея больше не захочет с ним видеться.
– Знаете, между ними ничего не было, юношеский роман. Но все-таки, Элла, я думаю, что лучше не напоминать ей
Миссис Харрисон уклончиво сказала, что у нее лично сердце было разбито не меньше шести раз, причем до того, как ей исполнилось пятнадцать. Обсудив это, обе дамы взяли карты и продолжили игру.
На следующее утро миссис Грэхем позвонила Мартину.
Он сразу узнал ее высокий, мелодичный голос.
– О, мистер Мартин, это вы? Какое счастье! Мне нужно с вами поговорить. Да, насчет дома. Как я понимаю, вы вчера разговаривали с моей дочерью, и она ввела вас в заблуждение – не нарочно, конечно, но ведь так легко неумышленно создать ложное впечатление! Когда она рассказала мне о вашем разговоре, я поняла, что именно это и случилось. Конечно наш дом очень хорош, и мы хотим получить за него хорошую сумму.
Отметив про себя явное несовпадение во взглядах матери и дочери, мистер Мартин вкрадчиво заметил:
– О да, миссис Грэхем, я понимаю. Я уверен, что мистер Блаунт предложит приличную цену. Кажется, он в полном восторге от дома, как и его жена.
Ее голос стал чуть более резким.
– А я не знала, что уже поступило предложение.
Мартин продолжал увещевать.
– Ну что вы, об этом пока речи не было. Просто он сказал, что они с женой прогулялись по Бельвью-роуд и, увидев ваш дом, были очарованы. Им нравится, что дом угловой, нравится сад. Никаких конкретных предложений он не делал, но у меня сложилось впечатление, что они готовы дать хорошую цену.
– Что вы считаете хорошей ценой, мистер Мартин?
– Дом номер двенадцать в свое время ушел за пять пятьсот, но это было несколько лет назад, с тех пор цены упали.
Миссис Грэхем звонко рассмеялась.
– О, мистер Мартин, но дом под номером двенадцать не идет ни в какое сравнение с нашим!
– Ах, вы правы, но тогда еще не было домов Форстера. С его современными технологиями он строит такие дома, с которыми не могут равняться старые.
– Все говорят, что их строят кое-как.
– Ну-ну, миссис Грэхем, это большое преувеличение – смею вас заверить. Мне точно известно, что эти дома построены очень добросовестно и качественно.
Но ее нисколько не интересовала недвижимость, выброшенная на рынок обнищавшим лордом Форстером. Она раздраженно сказала:
– Сколько заплатит мистер Блаунт? Если он не называл цену, откуда мне знать, приемлема она или нет? Мы хотим поехать в круиз, но когда вернемся, нам нужно будет на что-то жить. Дочь считает меня непрактичной, но я как раз все продумала! И считаю, что круиз будет полезен нам обеим.
Нам нужна перемена обстановки, новые знакомства. Надоело каждый день видеть одних и тех же людей. Я устала смотреть, как они проходят мимо меня!
Мартин
Голос миссис Грэхем опять стал ласковым и мелодичным.
– Так что вы уж выясните, пожалуйста, какую цену он предлагает. – Щелчок в трубке показал, что она закончила разговор.
Во время этого разговора Алтеи дома не было, но в два часа, когда мистер и миссис Блаунт пришли осматривать дом, была. Ее это неприятно поразило, и она поспешила дать отпор.
– Извините, я еще вчера сказала мистеру Мартину, что мы не думаем продавать дом.
Мистер Блаунт, плотный, краснощекий мужчина, источал самодовольство удачливого толстосума. Он взял под руку понурую вялую жену и провел мимо Алтеи в гостиную. Выгнать их можно было только откровенной неучтивостью.
– Ай-ай-ай, какая жалость. Агент уверял, что вы миссис Грэхем? – У мистера Блаунта был раскатистый бас.
– Я мисс Грэхем.
Он просиял.
– А, тогда понятно! Мистер Мартин сказал, что он разговаривал с миссис Грэхем. Я могу с ней увидеться?
– Моя мать отдыхает.
– Ну надо же, какая жалость! Насколько мы поняли, она готова рассмотреть варианты… Раз уж мы здесь, надо все изучить. В сущности, это жена вбила себе в голову, что хочет жить здесь. Мы объездили всю округу, все искали, где бросить якорь – после того, как я вышел в отставку. Представьте, везде что-нибудь было ей не так: то вода, то почва, то высоко, то низко – всегда ее что-то не устраивало. А врачи заладили одно: "Пусть делает, что хочет.
Не перечьте ей, а то пожалеете". У нее очень интересное заболевание. Врачи его как-то называли, но очень мудрено, я их языка не понимаю. Вы, наверное, тоже. Короче, если она чего-то захочет, надо ей это дать, а если очень захочет, то дать немедленно. Вот и с этим домом: мы проходили мимо, она только посмотрела – и захотела его получить. Правда, Милли?
Миссис Блаунт совсем утонула в глубоком кресле. Вся она, от соломенных волос до плохо начищенных туфель, была какая-то вялая и заторможенная. Скорчившись в кресле, она бледными водянистыми глазами смотрела куда-то мимо Алтеи. Похоже было, что такое существо вообще не в состоянии чего-то желать. Она разлепила почти белые губы и сказала:
– Да-да.
Тоном, которым говорят с упрямыми детьми, Алтея сказала:
– Извините, но мы не намерены продавать.
В этот момент дверь отворилась. В проеме стояла миссис Грэхем собственной персоной. Нельзя было придумать более разительного контраста с вялой понурой миссис Блаунт. Свою немощность миссис Грэхем умела преподнести очень элегантно, продумав каждую деталь: от красивой прически до серых замшевых туфель в тон платью. Правда, на ней была шаль, как непременный атрибут всякой болезненно-слабой страдалицы, но шаль воздушная, легкая как облако – пастельные розовые, голубые и сиреневые тона бросали нежные блики на лицо и подчеркивали голубизну глаз.