Паутина
Шрифт:
Я попыталась дёрнуться, но тут же получила мощный, жёсткий шлепок ниже спины. Воздух с силой вырвался из лёгких, дыхание перехватило от внезапной боли.
— Тихо, — бросил он коротко, без раздражения, без злости, но с какой-то ледяной решимостью, которая была страшнее всего.
На этот раз Роменский не церемонился вообще.
От его запаха меня мутило. Вода, пропитавшая его одежду, смешивалась с тяжёлым, резким ароматом его одеколона, и это вызывало удушливую тошноту. Я едва сдерживала рвотные позывы, сжимая зубы, пока по лицу текли
Наконец мы оказались под крышей веранды. Шаги гулко отдавались по деревянному настилу, а затем дверь скрипнула, и я оказалась внутри. В доме было тепло, воздух был густым, пахло деревом, чем-то пряным, возможно, камином, но мне было не до того.
Меня сразу же занесли в просторную комнату, стены которой были отделаны деревом. Здесь не было ничего пугающего — наоборот, интерьер казался уютным, продуманным. Мягкий свет, толстые шторы на окнах, застеленная кровать… Но весь этот уют казался лишь издёвкой, ловушкой, за ширмой которой скрывался кошмар.
Роменский без лишних слов бросил меня на кровать. Я почувствовала, как матрас прогнулся подо мной, а влажная одежда прилипла к телу. Он тяжело выдохнул, будто только сейчас осознал, что промок до нитки, затем молча вышел.
На секунду мне захотелось верить, что он просто уйдёт. Просто оставит меня здесь, даст мне прийти в себя.
Но через несколько секунд мой мучитель вернулся. В руках у него было большое полотенце, которым он неумело, но настойчиво начал вытирать меня.
Я резко дёрнулась, но путы сковывали движения.
— Успокойся, — его голос был всё таким же ровным, почти уставшим.
От каждого его прикосновения внутри меня всё сжималось. Хотелось рыдать, рваться прочь, кричать, но я могла только лежать, стиснув зубы, чувствуя, как липкий страх оседает внутри, сковывает каждую клеточку.
Весь его вид внушал отвращение.
Но ещё сильнее он внушал ужас.
— Держи.
В комнату вошёл второй. Теперь, при лучшем освещении, я смогла рассмотреть его получше. Полноватый, но крепкий мужчина, с широкой грудной клеткой, бритой наголо головой и цепкими, холодными глазами, которые, казалось, отмечали всё и сразу. Эти глаза скользнули по мне с каким-то оценивающим, деловым интересом, словно я была не человеком, а вещью, объектом, не более.
В руках у него был большой пластиковый пакет, который он небрежно бросил перед Роменским.
— Переодевай красотку, пока не застыла совсем, — сказал тоном, в котором не было ни капли сочувствия.
Я снова дёрнулась, чувствуя, как верёвки впиваются в запястья, оставляя жгучие, болезненные отметины на коже. Всё моё тело бунтовало против того, что происходило, но с каждым рывком становилось всё яснее — вырваться я не смогу.
Роменский устало вздохнул, словно это всё было для него обыденностью, обычным днём, который его изрядно утомил.
— И как мне это сделать, по-твоему, а, Вась? — раздражённо бросил он. — Она же сейчас на части разорвётся…
Василий прищурился,
— Да… ты прав… — пробормотал он, неожиданно бесцеремонно схватив меня за подбородок.
Я вздрогнула, когда его грубые пальцы сомкнулись на моей коже, заставляя поднять голову. Он повернул моё лицо из стороны в сторону, как будто осматривал товар на рынке.
Меня передёрнуло.
— Девчонку сейчас удар хватит… — продолжал он, не убирая руки. — Похоже, Гоша, всё куда херовее.
Я не могла ничего ответить, даже не пыталась. В груди что-то сжалось, страх подкатил к горлу, сковав все мысли, все возможные слова.
— Правда? — ехидно отозвался Роменский, скрестив руки на груди. — А то вот я не понял.
Василий наконец убрал руку, но прежде чем я успела даже облегчённо вздохнуть, он ухмыльнулся и дернул меня за короткий локон.
Я вскрикнула и дёрнулась назад, но меня снова накрыла беспомощность — связанное тело не позволяло ни ударить, ни отстраниться, ни даже защитить себя.
— Так вот, красавица, — продолжил он, глядя на меня с насмешливым прищуром. — У нас тут есть два пути решения проблемы.
Я закрыла глаза, стараясь заблокировать его голос, его слова, но они всё равно проникали в сознание, с каждым звуком прижимая меня всё глубже к ледяной реальности.
— Первый — тебя переодевает твой друг.
Я зажмурилась сильнее.
— Второй… — он сделал паузу, давая мне осознать смысл его слов. — Я сейчас разрезаю верёвки, снимаю пластырь, и ты, будучи милой девочкой, переодеваешься сама. В сухое и чистое. Под нашим бдительным контролем.
Моё дыхание сбилось, в груди забурлила тошнота.
— Что выберешь?
Я смотрела прямо на него совершенно беспомощная, совершенно одеревеневшая от страха и холода.
– Хорошо. Слушай внимательно: попытаешься наделать глупостей – пожалеешь, попытаешься напасть – пожалеешь, попытаешься убежать…. Ну ты поняла. Я разрезаю веревки, - с этими словами он действительно разрезал то, что держало мои руки, а после, не особо церемонясь сорвал пластырь со рта.
Я не кричала. Просто со всего размаха, невзирая на боль в затёкших руках, ударила его в челюсть, как учили на тренингах по самообороне. В этот момент мне было всё равно, что будет дальше. Всё равно, что я слабее, что почти беспомощна. Я хотела ударить, показать, что не сломлена, что они не получат полного контроля.
Лысая голова Василия резко дёрнулась назад. На секунду мне показалось, что он не удержится на ногах, но он лишь отшатнулся, зло выдохнул сквозь стиснутые зубы. Я вскочила, в панике бросаясь прочь, но тут же осознала свою ошибку.
Удар был стремительным и безжалостным.
Мощный, точный, без тени колебания. Ладонь Василия с силой врезалась в моё лицо, отбросив назад. Перед глазами вспыхнули искры, а в голове взорвалась боль, такая острая, что на мгновение я перестала ощущать всё вокруг.