Паутина
Шрифт:
Епистимія поднялась:
— Голубушка! — заговорила она, всхлипывая, съ по краснвшимъ носомъ, странною полосою обозначившимся на зеленомъ ея лиц. — Голубушка вы моя! Вдь все это, — что онъ науку свою предпринялъ, учится, къ экзамену готовится, — все это въ одной мечт старается: буду образованный, стану всмъ господамъ равенъ, барышнямъ пара, Агла Викторовн женихъ.
Аглая смотрла на нее внимательными, участливыми глазами и качала головою.
— Мн жаль его, Епистимія. Мн очень жаль его. Но ты сама говоришь, — и ты права, — это безуміе!
— Знаю! — даже восторженно какъ то воскликнула Епистимія. — Очень знаю! Матушка! Разв я васъ о согласіи прошу? Невозможно! Неровня! Но если y парня такая фантазія, что онъ по васъ съ ума сошелъ?
Аглая невольно улыбнулась.
— Не могу же я за всхъ, y кого ко мн фантазія, замужъ итти!
Епистимія поймала ея улыбку и въ тотъ же мигъ ею воспользовалась.
— Вы погубили, вы и помогите, — съ глубокою ласкою сказала она, притягивая двушку къ себ за руку и заставляя ее опять ссть на кровать, и сама сла рядомъ съ нею, обнимая ее за талію.
— Право, не вижу, чмъ я помочь въ состояніи.
— Да, вотъ, только тмъ, чего прошу. Не отказывайте на отрзъ.
— Ты странный человкъ, Епистимія Сидоровна. Какъ же я могу не отказать, если этого не можетъ быть, если я не согласна?
— Барышня, милая, не уговариваю я васъ соглашаться. Откажите. Богъ съ вами! Откажите, да не на отрзъ. Общайте подумать. Срокъ для отвта положите.
Аглая задумалась.
— Когда нибудь отвтить надо же будетъ, — нершительно сказала она. Но и этого было достаточно ободрившейся Епистиміи, чтобы убдительно впиться въ нее не только словомъ, но и пальцами:
— Дтинька моя! Если вы его хоть полусловомъ поманите, — онъ три года ждать радъ будетъ.
— И три года пройдутъ.
Но Епистимія, пожимая ее костлявымъ своимъ объятіемъ, похлопывая по колну костлявою рукою, говорила съ нервнымъ, лукавымъ смшкомъ сквозь слезы:
— Мн лишь бы сейчасъ-то его уберечь, a въ теченіи времени, будьте спокойны: образуется. Вс силы старанія употреблю, чтобы его фантазію освжить и возвратить парня къ разсудку. Тоже имю надъ нимъ властишку-то. Только теперь то, сразу то въ омутъ его не толкайте.
Аглая встала. Ей и хотлось сдлать что нибудь пріятное для Епистиміи, которая всегда была къ ней отличительно ласкова и добра предъ всми другими Сарай-Бермятовыми, и дико было, не слагалось въ ея ум требуемое общаніе.
— Ужасно странно, Епистимія Сидоровна! произнесла она, еще не зная, въ какую форму облечь свой отказъ, и въ смущеніи перебирая бездлушки на Зоиномъ комод. A Епистимія, оставшись сидть на кровати, со сложенными въ мольбу руками, смотрла на Аглаю снизу вверхъ чарующими синими глазами и говорила съ глубокою, твердою силою искренности и убжденія:
— Барышня милая, пожалйте! Вдь — что я въ него труда и заботъ положила, чтобы изъ нашей тины его поднять и въ люди вывести! Мать то только что выносила его, да родила, a то — все я. Пуще роженаго онъ мн дорогъ. Теперь онъ на перекрестк стоитъ.
Аглая, тронутая, хорошо знала, что это правда, и ей еще больше хотлось помочь Епистиміи, и еще больше она недоумвала.
— Что же я должна сказать ему? Я, право, не знаю.
Епистимія подошла къ ней, ласковая, льстивая, гибкая.
— Мн ли дур учить васъ? Вы барышня образованная. У васъ мысли тонкія, слова жемчужныя.
Аглая отрицательно качнула головой.
— Какъ ни скажу, все будетъ обманъ.
— Лишь бы время протянуть! — съ мольбою вскрикнула Епистимія, хватая ее за плечо костяшками своими.
Аглая высвободилась.
— Я не умю лгать, — сказала она съ искренностью. — Когда приходится, теряюсь, бываю глупая. Братья сразу замчаютъ.
Епистимія отошла.
— Братья въ васъ не влюблены, — возразила она, — a Григорій слпой отъ любви ходить.
— Гршно человка въ лучшемъ чувств его морочить.
— Нтъ, — строго возразила Епистимія. — Если ложь во спасеніе, то не грхъ, a доброе дло. Грхъ — чело вка въ отчаянность ввести.
Аглая долго молчала. Прислонясь къ комоду и положивъ руки на него, она, въ своемъ темнозеленомъ, почти черномъ плать, казалась распятою. Епистимія издали ловила ея взглядъ, но Аглая упорно смотрла на коврикъ подъ ногами своими, и только видла Епистимія, что волненіе быстро краситъ ее румянцемъ, такъ что даже шея y нея порозовла…
— Да, этого я на себя не возьму, — произнесла она, наконецъ, голосомъ, въ которомъ тепло дрожала искренность самосознанія, — этого я никакъ не возьму на себя, чтобы изъ-за меня человкъ жизнь свою испортилъ.
Епистимія въ эти слова такъ и вцпилась, торжествующая, расцвтшая.
— Кабы только испортилъ, родная! — возбужденно подхватила она. — Кабы только испортилъ! Потеряетъ онъ себя, Аглаечка! Врьте моему слову: вотъ, какъ самый послдній оглашенный, себя потеряетъ!
Аглая, поднявъ свои длинныя черныя рсницы, освтивъ ее задумчивыми, ласковыми глазами, повторила ршительно и твердо:
— Быть причиною того, чтобы чья-нибудь жизнь разрушилась, этого я и вообразить для себя не умю. Съ такимъ пятномъ на совсти — жить нельзя…
Синіе глаза побдно сверкнули, увядшія губы Епистиміи сжались въ важную складку, и все лицо приняло такое же значительное выраженіе, какъ т слова, которыя она про себя подбирала, чтобы сказать ихъ Агла…
Но въ скрипнувшей изъ корридора двери показалось курносое лицо Марутки и пропищало, что архитекторъ отъ барина Симеона Викторовича ухалъ, и баринъ Симеонъ Викторовичъ приказываетъ тетеньк Епистимі, чтобы немедленно шла къ нему… Глядя на Аглаю, Епистимія не могла не замтить, что она, какъ лучомъ, освтилась радостью прервать тяжелый разговоръ… И эта нескрываемая радость заставила ее придержать языкъ и замолчать то важное, что на немъ уже висло.