Паутина
Шрифт:
– Ты ведь не один продаешь их, Бен, - обратилась к мальчику Гилберт.
– Мы знаем, что кто-то дал тебе партию, знаем, что ты вошел в дело, продавая их своим друзьям.
– Какую прибыль ты получал?
– спросил я. Адвокат откашлялся:
– Не думаю, что вопрос о прибыли уместен, инспектор.
– Он будет уместным, если придется дать делу ход. Но надеюсь, что сговорчивость вашего клиента позволит мне проще взглянуть на вещи.
– Уверен, что дело не потребуется выносить за ворота школы, - проворчал директор. Он был моложе меня, бескровно-чопорный, в белой рубашке с коротким
Констебль, полагаясь на сочувствие, спросила:
– Может, кто-нибудь из приятелей снабжает тебя этим, Бен? Нам понятно, что ты не хочешь проблем для своих друзей, но, отмалчиваясь, ты делаешь только хуже себе.
– Ответь на вопрос, Перри, - посоветовал директор.
– Сэр, да, сэр!.. Нет, мэм… Я не хочу никого втягивать в беду.
– Этот человек работает в школе?
– поинтересовался я.
– Кто-то старше тебя? Кто-то, кого ты боишься? Обещаю тебе: никто не узнает, что ты мне сказал. Можешь шепнуть мне на ухо или написать на клочке бумаги. Или кто-то из присутствующих здесь может на минутку выйти за дверь. Это останется между тобой и мной, Бен. Когда ты мне скажешь, ты почувствуешь себя много лучше. Ты избавишься от ненужной тяжести, поверь мне. Но если не скажешь мне этого сейчас, можно поспорить, что мне скажет кто-нибудь другой, и скорее раньше, чем позже. Если ты хорошо соображаешь (а я думаю, что это так), то будешь первым. Если нет - ну тогда, Бен, придется тебя наказать. Ты понимаешь?
– Сэр, да, сэр!.. Простите, но мне больше нечего сказать,
сэр!
И так продолжалось еще двадцать минут.
Адвокат задержался, чтобы перекинуться словечком с Гилберт и со мной, когда мы направлялись к своим машинам.
– Надеюсь, вы не принимаете это всерьез, - неловко проговорил он.
– В самом деле, это же не более чем очередная мальчишеская глупость. В конце концов, мальчики в этом возрасте все любопытствуют по поводу секса…
Он всего лишь отрабатывал свои деньги, но его снисходительность задела чувства констебля Гилберт, явно упивавшейся своей праведностью.
– Записи были куплены у подпольных продавцов, связанных с серьезными преступлениями, сэр!
– воскликнула она.
– Это не просто банальный секс, что было бы само по себе дурно! Это даже не анальный секс, и не золотой или радужный дождь - если вы не знаете, сэр, я поясню: это когда женщина мочится на мужчину во время соития. Это женщины в туфлях на шпильках, которые топчут цыплят, хомяков и мышей. В одном пятиминутном клипе нагая женщина катается в ванне, полной сверчков. Есть весьма убедительно воспроизведенные эпизоды пыток и насилия. Желание смотреть такие вещи не совпадает с моим представлением о том, что можно назвать нормальным здоровым мальчишеским любопытством в отношении секса.
Адвокат помрачнел.
– Тем не менее Бен Перри несовершеннолетний, и я полагаю, было бы мудро не выносить грязное белье за ворота школы. Пусть с этим справляется директор Лейн.
Констебль Гилберт завелась еще круче:
– Это часть большого расследования,
– Констебль Гилберт имеет в виду, что файл Бена Перри будет некоторое время оставаться открытым, но мы можем и не принять мер, если нам удастся найти главного поставщика, - добавил я.
– Мы постараемся, чтобы сведения об этом деле не стали достоянием общественности, но, боюсь, пока я больше ничего сделать не могу. Полагаю, вам лучше взять мои координаты, - ответил адвокат и протянул нам с констеблем Гилберт по визитке. Потом сел в гладкий серебристый «БМВ» 18-й серии и укатил.
Накануне мне не хватило времени забрать свой «мини» из Скотленд-Ярда, так что я поехал с констеблем Гилберт в ее служебной машине. Там пахло так, словно на заднем сиденье перевозили тяжелобольного. Пахло радужным дождем.
– Хотела б я услышать, что сказал бы этот сукин сын, если бы его заставили просмотреть диски, - заметила Гилберт. Ей было чуть за тридцать, крепкого сложения, черные волосы, деловой «конский хвост». Она возглавляла подразделение лиги благопристойности на своем участке.
– Мы хорошие стрелки, но не думаю, что огневая мощь служителей закона способна одолеть упрямство школьника, - ответил я.
– Вдобавок Бен Перри едва ли опасный преступник. Он глупый ребенок, жаждущий произвести впечатление на товарищей, как водится в их возрасте.
– Он испорчен. Именно так действует порнография. Простите, сэр, но вы, похоже, слишком легко к этому относитесь.
– Я позабочусь, чтобы на эти записи взглянули как можно скорее, но самое большее, чего мы вправе ожидать, - это известие о том, что их уничтожили там же, где и прочие.
– Я знаю, что кое-кто в полиции по-прежнему не одобряет закон о защите детей, - сурово сказала Гинберт, - но он соответствует своему назначению. Он действительно защищает детей. Он представляет взгляды обычных достойных семейств…
Я мог бы ответить ей, что закон о защите детей навязан обществу морализаторами, захватившими монополию на суждение, что хорошо, а что плохо, рядящимся в плащ исконных британских семейных устоев и прибегающим к силе закона для насаждения своих взглядов, поскольку в открытом споре им не победить. Я мог бы добавить, что эти самозваные защитники добродетели не что иное, как синие чулки, ненавидящие все, что отлично от них самих. Они надменны, бесчувственны и нетерпимы. Им недостает воображения и теплоты. Они полные невежды по части многообразия человеческого опыта. Но я промолчал. Хоть режьте меня, жизнь слишком коротка, чтобы ввязываться в споры с теми, с кем спорить бесполезно, ибо их убеждения основаны не на разуме, а на слепой вере.
Мы подъехали к станции метро «Кентиш-Таун».
– Пожалуйста, высадите меня здесь. У меня есть дело. Констебль Гилберт предпочла оставить последнее слово
за собой. Остановившись на перекрестке, она сказала:
– Если мы застрянем на мертвой точке, боюсь, что потребуется долгий и серьезный разговор с родителями. Мы им покажем, какой гнусностью приторговывает их милый мальчик. Десять минут такого просмотра, и самый бесхребетный левый либерал захочет отречься от своего дорогого и близкого чада.