Паутина долга

Иванова Вероника Евгеньевна

— Разумеется.

Я вручил исписанные листки эльфийке, а сам присел на угол стола, ожидая приговора. Стихи получились, но, как и всякий раз, заканчивая работу, перестаю чувствовать их своими, словно, попав на бумагу, строчки обретают собственную жизнь и становятся совершенно независимыми, свободными от прошлого и открытыми только для будущего. Странное и болезненное ощущение, но оно не спрашивает моего желания, не дожидается позволения, а просто приходит и отнимает творение у творца. Отнимает с благой целью, несомненно, но не стесняется

причинять боль, разрывая стежки невидимых швов одним уверенным движением...

По прошествии пяти минут, по моему опыту, вполне достаточных для составления того или иного впечатления, интересуюсь:

— Что скажете?

Эльфийка поднимает на меня взгляд, но в сливово-чёрной глубине глаз я замечаю только чувство, более всего похожее на замешательство.

— Если плохо, так и говорите. Только не кривите душой!

— Не кривить... душой?

Она, чуть запнувшись, переспрашивает, а потом начинает звонко и заливисто смеяться, обмахивая себя сложенными бумажными листами.

— Душой... надо же... люди придумывают такие забавности...

Терпеливо наблюдаю за приступом веселья. А что ещё делать? Я должен услышать её решение по поводу своих трудов. Чтобы знать, к чему готовиться.

Отсмеявшись, эльфийка встала из кресла и подошла ко мне, но листки возвращать и не подумала.

— Итак?

— Вы хотите знать правду?

— Я хочу знать ваше мнение.

— Оно вам необходимо?

— Скорее, его изложение вслух больше необходимо вам. Но и я не откажусь послушать.

Она улыбнулась, довольно смежая веки.

— Наверное, так и есть... Хорошо, я скажу. Ваш перевод...

— Ужасен?

— Нет.

— Отвратителен?

— Опять не угадали.

— Чудовищен?

Эльфийка удивлённо расширила глаза:

— Почему вы видите только дурное в плодах своего труда?

— Потому что они выросли на дурной почве.

— Вот как? — Полукружья изящных бровей слегка изменили свой наклон. — Но насколько мне известно, чтобы получить урожай, в землю нужно внести много всего. И не слишком приятно пахнущего, в том числе. Так и дурные помыслы, с течением времени вполне способны превратиться в нечто полезное.

— Когда перегниют, хотите сказать?

Новый всплеск смеха, колокольчиками отразившегося от стен комнаты.

— Да, именно так! Вот почему я и обратилась к вам: вы, люди, способны самыми простыми словами рассказать то, о чём возвышенно страдают наши поэты.

— Разве это хорошо? Стихи и должны быть... не от мира сего. Тогда они покоряют слух и воображение. А то, что я зарифмовал, уж извините... Просто поделка. Сработанная наспех и, возможно, излишне неряшливо.

— Мастер не умеет трудиться в полсилы, и даже самая незначительная вещь, вышедшая из его рук, всё равно напитана нежностью и болью его сердца, — возразила эльфийка.

— Я вовсе не мастер, hevary. И никогда им не стану, потому что... Слишком ленив и рассеян. Признаться, сейчас меня вовсе не интересуют стихи. Просто так совпало.

Пришло настроение и... Получилось. Кое-что.

— Получилось прекрасно.

— Думаете?

— Да. Особенно, последние строки. «Останься со мною ещё на мгновенье, пускай — только тенью...» — напела она, даже не глядя на листок. — Это ведь уже ваша просьба?

— Что вы имеете в виду?

— Только то, о чём говорю. Вы, в самом деле, готовы сделать шаг на тропу, возвращение с которой невозможно?

Шаг? Тропа? Не понимаю ни слова.

— Возвращение откуда?

— Предложение, сделанное под пологом ночи, нерушимо, особенно, когда в небесах гаснут все звёзды, потому что можно пойти против воли богов, но предавать свои клятвы, значит, убивать самого себя.

— Я не понимаю, hevary. Предложение? Какое? Кому?

Эльфийка усмехнулась:

— Кому — не стану гадать, вам виднее. А вот какое... Вы, конечно, не могли знать. У моего народа есть старинный обычай: в тёмную ювеку лета или зимы обмениваться клятвами истинной любви.

— Истинной? В чём же она состоит?

— Влюблённые ищут друг друга в ночи по кострам, горящим в душе у каждого. Но разжечь такой огонь непросто, потому что пищей для него должно стать всё то, что мешает соединять судьбы. Зависть, ревность, сомнение, злоба, желание быть счастливым за счёт другого, жалость к самому себе, корысть и боязнь ошибиться... Их много, поленьев, годных для сжигания. Но пока последнее не будет охвачено огнём, в черноте беззвёздной ночи не разгорится костёр, видимый только тому, кто также сумел избавиться от груза чувств, мешающих обретению счастья.

— И... влюблённые находят друг друга?

Утвердительный кивок.

— Конечно, находят. И вовсе не обязательно даже дожидаться ночи: такие костры прекрасно видны в любое время суток. Но я отвлеклась... Теперь вы поняли, почему я считаю ваш перевод удавшимся? Вы не имели представления о нашем обычае, но предельно точно описали его суть. Основываясь лишь на собственных ощущениях. Если это не мастерство, что же тогда заслуживает им называться?

Мастерство... Я всегда перевожу стихи наобум. Прислушиваясь большей частью к своему настроению, а не к дословной расшифровке рун. И не могу понять, как мне удаётся угадывать смысл, вложенный совершенно чужой душой. Как, в самом деле?

— Но ведь вы смеялись.

— Разве?

— Когда я просил вас не кривить душой, оценивая...

— Ах, это! — Лицо эльфийки осветилось счастливой улыбкой. — Да, мне было забавно применить человеческую поговорку к эльфам. Очень забавно!

— Почему?

Она свернула листки бумаги и полученной трубочкой ткнула мне в грудь.

— Потому что у каждого из нас две души.

А я считал, что разучился удивляться.

— Две... души? Такое возможно?

— Разумеется. Скажу больше: так и должно быть. Ведь ребёнок всегда рождается от союза двух душ и двух тел, так почему он должен быть чем-то обделён?