Паук
Шрифт:
— А, Самойла Иваныч! — крикнул Брюханов, увидав своего любимого приказчика. — Ну-ка, ну-ка, расскажи-ка, как ты у мужичка-то пшеничку принимал.
Самойла Иваныч даже глаза потупил.
— Будет вам, ваше степенство! — проговорил он скромно. — Мало ли что люди насмех болтают!
Степан Иваныч захохотал.
— Ах ты, смиренник, смиренник! — воскликнул он. — На лицо-то посмотреть, как будто и в самом деле девушка красная! Ну, да ладно, ладно! Бог с тобой, будь по-твоему! Господа, пожалуйте-с! — прибавил он, указывая рукой на стаканы. — Прошу покорнейше с ромком.
И, налив нам рому, причем,
— А что, «энтот», сухой-то ром будет, что ли?
Самойла Иваныч только головой мотнул.
— Послал? — спросил Брюханов.
— Послал-с.
— Агафья пошла?
— Она-с.
— Смотри, чтобы было.
— Будьте благонадежны-с.
— Дьякон! — крикнул вдруг Степан Иваныч. — Ты почему же рому-то себе не нальешь? Валяй! теперь все валяй! Теперь я добрый, слова не скажу!
— Ну ладно! — пробасил дьякон, скромно сидевший до сих пор в углу комнаты, и, отпив половину стакана, дополнил его ромом.
— Вот за это люблю! Ай да дьякон! Валяй знай!.. Рому у меня много!
Дьякон обрадовался и, подсев к столу, принялся за чай, а Степан Иваныч обратился к Самойле Иванычу:
— Ты что же стоишь? Ступай, мы тогда крикнем…
— Я хотел вам доложить, ваше степенство, — проговорил Самойла Иваныч, замигав глазами, — завтра от нас в город едут, так не дозволите ли аршинчика три разноцветного коленкорцу купить-с?..
— Зачем это?
— В селе Инясеве кабачок снял-с, так знамьеце кабацкое хочу устроить-с…
— А! — радостно вскрикнул Степан Иваныч. — Снял-таки?
— Точно так-с. И кабак и лавочку, что на площади стоит. Теперича не худо бы базарец развести-с.
— Где?
— Да все там же, в Инясеве-с. Ведь лавочку-то я с площадкой снял на двенадцать лет… Уж извините, что без вашего дозволения. С инясевскими мужичонками ничего не поделаешь… совсем, проклятые, от рук отбились! Бабы даже — и те знать нас не хотят-с. Ни за какую даже работу не берутся; работают себе на железной дороге, да и на-поди! Намедни лен прополоть хотел, все село из двора во двор прошел, хоть бы одна шельма пошла. Говорить даже не хотят, так морды на сторону и воротят. Надо же их сократить маленечко-с. Я и хочу базарец развести да гостиный дворик небольшой построить-с! Торгово-промышленный элемент — первое дело-с! Как только все это заведем-с, так уж мужик в наших руках будет-с. В те поры и трактирчик с арфянками беспременно пойдет в ход-с, и тогда уж мое почтенье-с…
— Верно! — проговорил глубокомысленно Степан Иваныч.
— Так дозвольте коленкорцу-то купить-с?
— Валяй!
— Я хочу, ваше степенство, трехцветное знаменьеце сделать-с; белое, красное и зеленое, да на длинный шестик-с и привязать-с. Мешать-то оно не будет никому-с, а смотреть — веселее-с!
— Верно.
— Так я прикажу-с?
— Приказывай.
Разговор, по-видимому, кончился, но Самойла Иваныч все еще не уходил и, переминаясь с ноги на ногу, собирался как будто еще о чем-то доложить. Брюханов заметил это и спросил:
— Что, аль еще есть что-нибудь?
— Особенного-то покудова ничего нет-с, а все-таки подозрительно-с…
— Что такое?
Самойла Иваныч посмотрел на всех нас как-то особенно таинственно и, понизив голос, проговорил:
— Доподлинно
— Как, где? — воскликнул Степан Иваныч.
— Да, почитай, из деревни в деревню ходит-с. Барин не барин, и на простого человека тоже не похож. Одет хорошо, по-немецкому-с, в шляпе, с тросточкой, и все с мужиками разговаривает. Намедни, когда я в Инясеве насчет этого самого кабака сходку собирал-с, так и он туда явился. Узнал, в чем дело, и говорит-с: «Напрасно, ребята, кабак у себя допускаете; кабак — это мужицкая погибель, мужицкие слезы!» Да, спасибо, мужики-то в кураже были, не послушали. В деревне Григорьевке тоже с мужиками нехорошо говорил; расспрашивал, сколько у них земли, сколько овец, коров, лошадей; занимаются ли промыслом каким и советовал составлять артели. Точно так же был и в селе Ростошах и тоже с мужиками о мужицких нуждах говорил…
— И ты говоришь, что ничего особенного нет! — вскрикнул Степан Иваныч. — Ты чего же дожидаешься-то?
— Я ничего-с…
— Ты чего же не поймал его? Поймал бы да к становому и представил. И давно ходит?
— Давненько-с. Недели две будет, если не больше…
— Недели две! — подхватил Степан Иваныч. — Шутка сказать! Да он в две-то недели всех нас слопает и костей не оставит. Эх, Самойла Иваныч, Самойла Иваныч! шустрый ты малый, а на этот раз сплоховал! За шиворот бы его да к становому.
— Это точно, виноват-с, маленечко не спохватился…
— Ну, да ладно! Становой сейчас сюда приедет, я ему шепну. Я ведь тоже член духовно-просветительного союза…
Но не успел Степан Иваныч досказать начатой фразы, как дьякон, давно посматривавший на меня, не вытерпел и разразился таким хохотом, что заставил всех вздрогнуть. Степан Иваныч даже на ноги вскочил.
— Это что такое! — вскрикнул он. — Уж не надо мной ли ты смеешься!..
— Нет, нет! — бормотал дьякон, все еще продолжая хохотать. — Нет, не над вами. А хотите, я вам открою, где этот самый смутьянщик проживает?
— Где?
— Вот у них! — крикнул дьякон и, указав на меня пальцем, снова разразился хохотом.
Все обернулись ко мне.
— Правда? — спросили в один голос Брюханов и Оскар Петрович.
— Правда! — отвечал я. — По рассказу Самойлы Иваныча я догадываюсь, что человек в шляпе и с тросточкой, встреченный им в Инясеве, действительно, мой приятель.
— Позвольте, позвольте! — перебил меня Оскар Петрович. — Так это и я слышал про этого господина. Действительно, теперь я припоминаю, мне о нем говорили. Действительно, он ходит по деревням, по трактирам, по хуторам и собирает какие-то сведения. Я даже сам видел его, только издали.
— Но кто же он такой? — спросил Степан Иваныч.
— Я тоже хотел вас об этом спросить, — подхватил Оскар Петрович.
Я назвал его фамилию.
— Ах, позвольте! — перебил меня Оскар Петрович. — Не его ли имя встречается иногда в журналах?
— Да, он пишет.
— Читал, читал! — перебил меня Оскар Петрович. — Пишет недурно, стиль хороший, читается легко. Но, воля ваша, видно по всему, что быт народный знает поверхностно. Однако дело не в том, а вот в чем. Вы знаете, что ваш приятель очень заинтересовал нашего станового, господина Абрикосова?