Паук

Салов Илья Александрович

— Чем же? — спросил я.

— Своими беседами с крестьянами…

Степан Иваныч сомнительно покачал головой, вздохнул и потом вдруг, оборотись к Самойле Иванычу, все еще почтительно стоявшему посреди комнаты с подносом в руках, спросил:

— А что, на мельнице-то у нас барин-то этот не был?

— Не бывали-с.

— То-то, то-то! Ты тогда доложи.

— Первым долгом-с.

— А покамест давай-ка нам чайку.

Собрав стаканы, Самойла Иваныч мелкой, но быстрой походкой вышел из комнаты.

— Брильянт! — проговорил Степан Иваныч и, озаренный какою-то особенно восторженной улыбкой, кивнул головой по направлению к двери, за которою скрылся Самойла Иваныч.

Часам к одиннадцати вечера все было уже готово. Подъехал становой,

г. Абрикосов, судебный пристав, земский фельдшер, учитель сельской школы, и вся эта компания, выпив с чаем бутылки две рому, а затем несколько графинов водки и несколько бутылок разного вина и наливок, помещавшихся на столе, уставленном закусками от Генералова, а равно и домашнего приготовления, была в самом наилучшем расположении духа. Расходившийся Степан Иваныч, с растрепанными седыми волосами и с суворовским хохлом, совершенно уже поднявшимся кверху, радовался, глядя на дорогих гостей, обнимал их, целовал, величал закадычными друзьями и обильно накатывал водкой и винами. Оскар Петрович, багровый как рак, хохотал, глядя на Степана Иваныча, но от компании не отставал, пил все, кроме водки, и, выпивая, говорил: «Мы можем пить все, только не водку. Мы пьем много, но так как при этом мы всегда много едим, мы и не бываем пьяны!» Дьякон, глаза которого собирались выскочить вон, басил на всю комнату, что он едет в город и что стоит ему повенчать там хоть одну свадьбу, так купцы тотчас же оторвут его с руками. Становой г. Абрикосов гремел шашкой, бряцал шпорами и шмурыгал [14] шнурок, на котором висел револьвер. Он себя вел сдержанно, посматривал на меня искоса и о приятеле моем ничего не расспрашивал, хотя Степан Иваныч, представляя меня г. Абрикосову, и добавил, что я тот самый, у которого гостит приезжий барин. Г. Абрикосов поминутно выходил зачем-то в сени, поминутно зачем-то спрашивал Самойлу Иваныча, не приезжал ли урядник, и когда Самойла Иваныч отвечал ему: «Не видать чтой-то, ваше высокоблагородие», — с недоумением пожимал плечами и еще судорожнее принимался шмурыгать шнурок револьвера. Фельдшер и учитель сельской школы сидели на полу, тянулись на палке и кончили дракой, которая, впрочем, тут же была прекращена. По комнате расстилалось и колыхалось целое облако дыма от выкуренных папирос и сигар Крафта, невзирая на то, что все окна были растворены. «Брильянт» сбился с ног. Он то и дело бегал из одной половины флигеля в другую, не поспевал откупоривать бутылки и заменять исчезавшие закуски новыми. Откупоривать бутылки он всегда уходил в угол, завинчивал штопор и, ущемив бутылку коленками, вытаскивал с натугой пробку и, отерев ладонью горлышко, ставил бутылку на стол. Приглашена была и музыка, как нам уже известно, состоявшая из скрипки и кларнета. Музыка была поставлена у входной двери, и как только раздались звуки, так общество оживилось еще более. Степан Иваныч дрябленьким старческим голосочком затянул хоровую песню, которую подхватила компания, и хор загремел.

14

Шмурыгать (обл.) — тереть.

Я воспользовался этим случаем и незаметно вышел из комнаты, но едва переступил порог, как увидал в сенях целую толпу баб и девок. Все они были разряжены в праздничные пестрые сарафаны и, скучившись в угол, хихикали, ахали и охали.

— Ну, идите же! — командовал «брильянт». — Чего жметесь-то, словно бараны какие? Агафья, чего смотришь? Тащи их!

— Идите, красавицы, идите! — раздался звонкий голос Агафьи.

— Ой, боязно! Родимые мои… Куда это мы зашли-то! — раздалось в толпе красавиц.

— Боязно! — передразнил их «брильянт». — Словно впервой!

— Идите, идите, — кричала Агафья, отворяя дверь. — Идите смелее!..

Толпа скучилась возле двери, приостановилась, заколыхалась и наконец ввалилась в комнату, и только одна, по-видимому, девушка, с роскошной косой, матовым лицом и большущими черными глазами, осталась было

в сенях, но подлетевший «брильянт» схватил ее в охапку и втолкнул в комнату.

— Иди! — проговорил он.

— А-а-а-а-а! — раздался вслед за тем радостный крик из комнаты и далеко-далеко разнесся по уснувшей окрестности.

Желая разыскать кучера, я прошел на половину Самойлы Ивановича. Там все было тихо. Стеариновая свеча, горевшая на столе, тускло освещала комнату. На диванах и на полу спали дети «брильянта», и тихое сопение их смешивалось с однообразным чиканьем стенных часов. За перегородкой слышалось оханье. Я заглянул туда и увидал лежавшую на кровати жену «брильянта». Словно мертвая лежала она, закутавшись одеялом и оставя снаружи только одно желтое, худое лицо с острым, выдававшимся носом. Небольшая лампочка, стоявшая на столике, освещала это лицо.

— Здравствуйте, Елена Ивановна! — проговорил я тихо. Она уставила на меня свои ввалившиеся большие глаза.

— Не узнаёте?

— Как не узнать, узнала! — проговорила она едва слышно.

— Что, хвораете?

— Нет, я ничего…

— Почему же стонете?

— Мочи нет, разломило всеё…

— Давно?

— Давно уж… третий месяц… Так вот и валяюсь здесь.

— С постели-то встаете?..

— Встаю когда, да плохо… голова кружится.

— Что же вы за доктором не пошлете? Кроме того, и сейчас здесь фельдшер… хоть бы его позвали.

Елена Ивановна замотала головой.

— Был он здесь.

— Что же?

— Ну его! Пьяный он, насилу языком ворочает. Я ему говорю: «Мочи мне нет, душа с телом расстается!» А он смотрит на меня пьяными глазами да смеется. «Какие вы, говорит, красавицы были, а теперь какие дурныя!»

За перегородку вбежал «брильянт».

— Нашли с кем заниматься! — сострил он, увидав меня, и тут же, обратясь к жене, спросил: — Ленинька! Где ключи от красного комода?

— Я не знаю…

«Брильянт» даже рассердился.

— Не знаю да не знаю! Только от тебя и слышишь! Эх, головушка горькая! Хоть бы померла, что ли, скорее!

— На столе посмотри… там нет ли! — простонала Елена Ивановна.

«Брильянт» вбежал, нашел на столе ключи и, гремя ими, хлопнул сенной дверью.

— На грех-то еще хозяина принесло!.. — проговорила больная.

— А что? — спросил я.

— Как что?.. Ведь это теперь дня на три пойдет, покоя не дадут!.. Слышите, музыка какая, пение какое… Слышь, и Парашу Колобову привели… Жаль мне ее, крестница она мне, скромная такая.

— Зачем же ее пустили сюда?

— Кому за ней смотреть-то! У нее только и есть одна мать-старуха, да и та слепая…

— А вы-то что же?

— Что я могу сделать? Пьяною, вишь, напоили ее, обманули.

В это время за перегородкой кто-то хлопнул дверью, послышалось бряцанье шпор и топот чьих-то сапогов.

— Разыскал? — спросил чей-то голос, в котором я узнал тотчас же голос станового Абрикосова.

— Точно так-с, ваше высокоблагородие. У священника в селе Покровке ночевать оставался.

— Лошади поданы?

— У крыльца-с.

— Шинель!

Послышалось суетливое топанье сапогов и кряхтение г. Абрикосова.

— Калоши!

Топот снова повторился, затем что-то два раза стукнуло, заскрипела дверь, а немного погодя зазвенел колокольчик, застучали колеса, и все стихло.

— Становой-то уехал, должно быть! — простонала Елена Ивановна и закашлялась.

VI

Я едва разыскал своего кучера. Где-то под навесом лежал этот бедняга, на голой земле, с растрепанными волосами и окровавленным лицом. Степан Иваныч не солгал, объявив, что кучер мой пьян. Действительно, он напился до такой степени, что не выказывал никаких признаков жизни, и, как ни старался я разбудить его, все старания мои оказались тщетными. Я принялся разыскивать лошадей, с целью хотя бы без кучера добраться домой, но и лошадей мне разыскать не удалось. Все, буквально все, к кому я ни обращался, были до того пьяны, что никакого путного ответа дать мне не могли.