Патологии
Шрифт:
Все с готовностью вскакивают с мест, и поэтому долго приходится стоять, согнувшись, дожидаясь, пока ближние к краю, спрыгнут с машины; карманы разгрузки, отягощенные гранатами, тяжело свисают, мышцы спины и шея начинают ныть. Наконец, подходит моя очередь.
Спрыгиваю, не очень удачно, потому что приземляюсь на пятки («чему тебя учили?» - злюсь), боль бьёт в мозг, и теряется в нем.
Осматриваюсь по сторонам. Бродят люди, каждый о своём молится. Вижу нескольких мужиков в танкистской форме, а где танки? а вот стоят…
Холмистая местность,
– За тем холмом… - доносится до меня обрывок разговора.
Я оборачиваюсь. Стоят: Чёрная метка, Семёныч и танкист без знаков отличия, но сразу видно - служивый никак не меньше капитана. Вояка указывает на холм рукой.
Мне по-детски хочется их подслушать. Мне кажется, они говорят друг другу правду, какую нам постесняются сказать. Что-то вроде: «пятью-шестью бойцами придется пожертвовать, но что делать…»
Но я не двигаюсь с места. Даже отворачиваюсь от командиров.
Семёныч объявляет построение.
– Вот за тем холмом находится село… Совершаем марш-бросок. Рассредоточиваемся на холме, у взгорья, выше не забираемся, не светимся. Как только мы достигнем обозначенного рубежа, двинутся танки, в объезд холма. Дожидаемся, когда они выйдут напрямую, и делаем рывок следом. До села триста или чуть более метров.
«А почему сначала мы побежим, а танки потом?
– думаю я, - Танки быстро пойдут, и мы за ними не поспеем - километра полтора жилы рвать, поэтому - сначала мы.
– отвечаю сам себе, - Тем более, что они верх не полезут, а за ними бежать - круг давать… На полянке же наши чудо-машины в полный дух попрут. И мы за ними. Остается только уповать, что бы танки не разбудили чичей, пока не выйдут на прямую. Если чичи, конечно, уже не проснулись. Наверняка, уже проснулись. И ещё вчера вечером пристрелялись к полянке. И мин там наставили. Бляха-муха, какой ужас… Может, разбежаться и вдариться головой о кузов? Потом скажу, что у меня было минутное помешательство…»
– В нескольких, предположительно четырёх ближних к поляне домах и амбарах располагаются боевики, - продолжает Семёныч, - Возможно, они есть и в селе, но в селе есть и мирные люди, поэтому…
– Поэтому просьба действовать аккуратно, - вставляет Чёрная метка.
– Щас, нахуй, «аккуратно», - передразнивает его шепотом Астахов, - надо было с вертушек разхерачить это село…
– Что мы, пехота?
– буркает кто-то недовольно неподалёку от меня.
– А что, спецназ?
– спрашивает Астахов.
– Да, спецназ.
– Хотел, чтобы солдатики село взяли, а ты там зачисткой занимался?
– зло говорит Астахов.
– Разговорчики, - обрываю я парней.
– При подходе, если не начнётся бой, блокируем дворы, где предположительно находятся боевики, и дальше по обстоятельствам. Если бой начнётся раньше, окапываемся, подавляем огневые точки противника. Повторяю самое главное: поддерживать связь, командирам слушать рацию, бойцам слушать командиров - это раз. Идя за техникой, не кучкуемся - это два. Окапываться резво, чем глубже закопаемся,
– Может быть, лучше подкоп под село сделать?
– говорит Язва тихо.
– Вылезем как кроты из подпола… «А вот и мы!»
– Выходим через пять минут, - заканчивает Семёныч.
Пацаны вяло расходятся.
– Сергей!
– говорит Язва, столкнувшись лицом к лицу с Монахом.
– Чего?
– отзывается Монах неприязненно.
– Держи хуй бодрей, - зло отвечает Язва.
«Помолиться, что ли?
– думаю.
– Ни одной молитвы не знаю. Господи-господи-господи-господи…»
Подхожу к машине, прислоняюсь плечом к борту. Хочется лечь. Внутренности уже высосаны, пустое нутро ноет, где-то на дне живота как холодец подрагивает недоеденный пауком, отвалившийся откуда-то ломоть мяса.
«Моё тело, славное моё тело…» - я пытаюсь почувствовать свои руки, и сначала чувствую автомат, его холод, а потом, кажется, ещё более холодные свои пальцы; ещё я хочу почувствовать свою кожу, свои соски, и узнаю их, болезненные, сморщенные как у старика, потеревшись о тельник.
«…моё тело…» - ещё раз повторяю я.
Пытаюсь согнуть и разогнуть пальцы; окоченелые, они не поддаются.
– Егор, строй своих.
«Чей это голос? Кажется, взводный что-то сказал…»
Выискиваю взглядом Кизю… Монаха… Стёпку Черткова… Скворца… Андрюха-Конь стоит, расставив ноги, держит пулемет наперевес…
«Надо же, я ещё людей узнаю…» - удивляюсь я.
Открываю рот, хочу что-то сказать, но раздается нечленораздельный, сипло-писклявый звук. Оборачиваюсь по сторонам: не заметил, не услышал ли кто…
Говорю несколько слов шепотом: «Е-гор… из-за леса, из-за гор… Егор… едет дедушка Егор… сам на коровке… детки на лошадках… внучки на козлятах… а жена на сивом мерине…». Нет, дар речи меня ещё не покинул.
– Строимся, братцы!
До того, как мы взберёмся на холм, нас, наверное, не убьют.
Построившись - повзводно и с интервалом, топчемся нерешительно.
– С Богом, родные… - говорит Семёныч по рации.
Хватаю ртом воздух, ноги уже бегут, легко бежать, кажется, толкнусь сейчас и взлечу… Рассыпаемся по взгорью, интервал пять-семь метров. Бегу первым. Пацаны чуть поодаль. Слышится топот и мерная тряска чего-то железного в карманах.
В голове ни одной мысли. На голове шапочка, в руках автомат. Всё на месте.
Подъем становится круче, сбавляем ход.
Ещё десять шагов, ещё пятнадцать, ещё пять… Так бы и взбираться на этот холм бесконечно.
«Сейчас выползем на верх, а там - море… И в море - Дашенька», - неожиданно проносится в голове, как спугнутая птица, одна мысль.
– Стоп!
– глухо говорит Шея.
Падаем на землю: ноги расставлены широко, левая рука, присогнутая в локте, выбрасывается вперед, в правой - ствол; при паденье основной упор приходится на левую руку.
Семёныч, Шея и Столяр уползают выше, у всех троих бинокли. Замечаю, что они ползут к нескольким людям, уже пришедшим и разместившимся на холме до нас.