Пасынок судьбы
Шрифт:
– Я, бабушка, между прочим, странствующий рыцарь, – заметил Годимир. – Дело всей жизни у меня – следить, чтоб никто слабого или беззащитного не обидел.
В это время вошел Яким. Услышал слова словинца и немедленно встрял в разговор:
– Вона как! Пан рыцарь. Да еще из странствующих! А в наших-то краях глухих какими судьбами? Или потребовалось справедливость устанавливать огнем и сталью?
Да уж. Вся дотошность бабки меркла перед въедливостью дедка, как начищенный сковородник – вон, к слову, на припечке красуется – пред ликом солнца.
– Справедливость.
– Ой, а что ж тут делается такого! – всплеснула Якуня пухлыми ладошками, но Яким грозно, скорее больше для вида, прикрикнул на нее, отослав собирать на стол, а сам уселся на ее место, расправил бороду. Сказал негромко и рассудительно:
– Справедливость, говорите? Это правильно. А будет ли мне позволено спросить у благородных панычей, среди кого вы ту справедливость наводить будете? Среди меня с бабкой? Сколь я знаю, тут на десяток верст окрест людей нетути более… – Он хитро прищурился, поглядывая больше на Годимира и Яроша, совершенно разумно посчитав их главными.
– Ну… – Рыцарь замялся. – Ну, зачем мне среди вас справедливость наводить? Вы, как я погляжу, люди мирные и безобидные… – Дед усиленно закивал. – Я дракона убить хочу.
– Дракона?
– Ну да!
– Это ж какого-такого дракона? А! – Яким вдруг хлопнул себя по лбу, аж челюсть клацнула. – Ах, дракона! Тогда да. Тогда понятно. Вы, панычи, позвольте узнать, сами по себе или вас государь какой-нибудь отправил? Кто там нонче в Ошмянах? Я уж лет пятнадцать, а то и все двадцать туды не выбирался…
– Мы, конечно, сами по себе, – заверил его рыцарь. – Но с нами особа королевской крови. Королевна Аделия, законная наследница престола ошмянского.
– Вот оно что! А я гляжу – нет, не кметка сидит в моей избушке! А оно выходит – королевна! Бабка! – вдруг заорал он неожиданно. – Бабка! Ты знаешь, старая карга, кого принимаешь?
– Да знаю, касатик, знаю… – откликнулась Якуня откуда-то из-за спины Годимира. – Слышу. Не глухая. – Бабка выплыла, прижимая к животу широкую мису, аромат от которой шел просто восхитительный. – Вы уж не обессудьте, гостечки дорогие, по-простому мы с дедом живем. Грибочки соленые, капусточка квашеная, лук да чеснок, вот и все богатство наше… Зато уж ежели грибочки, так и опята, и маслята, и подосиновики, и подберезовики, и сморчки, и строчки. Яким мой – великий мастер грибы собирать…
– Да ты б не волновалась, бабушка, – попытался приподняться Ярош. – Мы при харчах. Сами себя прокормим. Что ж мы стариков обжирать будем?
Ладони старушки легли ему на плечи, вжали обратно в лавку:
– Сиди, сиди, касатик… Ишь чего удумал – свои харчи! Мы с дедом, хоть и розвальни старые, а правду, от предков завещанную, блюдем. Гость в дом – счастье в дом. И накормим, и напоим, и спать уложим. Вот с банькой промашка вышла. Не упредили старых заранее, так дед и не истопил ее. Да не беда! Ежели до завтра еще у нас погостите, будет вам
– Что ты, бабушка, – возразил Годимир. – Нам задерживаться не резон…
Но Якуня его не слушала:
– А какие венички у деда моего… Чудо, а не венички. В дубовую рощу нарочно бегал. День туды, день обратно. Да вы извольте откушать. Ложки в руки взяли… Угощайтесь, угощайтесь… Это еда для панычей благородных, а королевне моей я вот, гляди, чего припасла…
Перед Аделией немедленно была установлена миска с мелко накрошенными буровато-сизыми комочками. Она сморщила носик, но Яким опередил готовое прорваться наружу возмущение:
– Это я сам придумал, королевна моя… Тут ягоды лесные сушеные – и черника, и голубика, и брусника, и малина. А с ними вместе орехи лущеные и толченые. А после все медом залито. Попробуй только, красавица, век будешь стряпню старого Якима в Ошмяны заказывать, а то и заберешь старого главным куховаром королевским…
Аделия нерешительно зацепила липовой ложкой один из кусочков угощения. Разжевала. Улыбнулась. Кивнула.
– Вот! – немедленно восхитился Яким. – Я знал, королевна моя, что тебе пондравится! Да разве ж может это не пондравиться? И вы, панычи, угощайтесь, не побрезгуйте…
«Ну, уж если королевне пришлось по душе, – подумал Годимир. – Так чего простому рыцарю кобениться?»
Он решительно взмахнул ложкой. Капуста оказалась кисло-сладкой, грибочки – нежно, слегка присоленными и таяли во рту. А вся эта вкуснота щедрой рукой пересыпана мелкорубленым укропом, лучком, петрушкой, стрелками дикого чеснока… Объедение!
Ярош и Олешек после первых неуверенных движений так зачастили ложками, что рыцарю стало боязно – а успеет ли он насытиться с такими удальцами-спутниками? Он только хотел посоветовать им реже метать, но дед Яким снова опередил:
– Угощайтесь, угощайтесь! Мы еще притащим, коли мало! Кто в лесу живет, от лесу кормится, голодным от веку не бывает… Лес – и стол, и дом. Только надобно уметь распознать…
Блаженная сытость охватила словинца. А слова старого Якима падали и падали, разбивались о стол, как брызги дождевые, расползались по углам, по щелям тараканами, зудели в голове навязчивыми комарами…
Вот говорливый-то! Годимир хотел поковыряться в ухе пальцем, но почему-то не смог.
Потом на его глазах Якуня взяла цистру Олешека и отложила ее на полати. И шпильман вопреки обыкновению не возмутился. Просто сидел и тупо пялился в стену.
Яким расправил бороду, поднялся. Помахал ладонью перед лицом Яроша. Лесной молодец будто и не заметил его движений. Странно…
Дедок прибрал лук и колчан, толкнул Бирюка в плечо. Знаменитый разбойник свалился, словно куль с мукой.
– Я ведь узнала его, касатик, – издалека донесся голос Якуни. – Ярош. Ярош Бирюк…
– А то я сам слепой и тупой, – ворчливо отозвался дед. – Сыдор-то думал, что избавился от него. Ан нет… Живучий.
– И не говори, касатик, сколько разов вот так уходил от верной гибели?