Пасынки
Шрифт:
А тот, подвывая от ужаса, попытался прошмыгнуть в противоположную дверь. Но оттуда ему на беду выглянула какая-то женщина. Увидев нечто воющее, размахивающее руками и несущееся прямо на неё, женщина взвизгнула и захлопнула дверь едва ли не у него перед носом. Преследуемый, стукнувшись о дверь всем телом и убедившись, что там заперто, завизжал не хуже этой бабёнки. Понимал, что оказался в тупике. И не придумал ничего умнее, чем броситься в окно. А окна в коридоре, между прочим, не открывались, рамы были глухими. Однако незадачливый преступник даже не обратил
«Не уйдёт, — подумала княжна, подбежав к разбитому окну. Под ногами жалобно заскрипели осколки стекла. — Не должен уйти».
В прежние времена она бы перемахнула во двор и скрутила бы добычу собственноручно. Но сейчас прыгать почему-то не хотелось. Что-то удерживало княжну от подобной лихости. И ещё — воспоминание о неких словах, дающих немалую власть, и с которыми здесь не принято шутить.
Там стоят караульные. Там уже достаточно светло, ходят по различным делам прислуга и мелкие чиновники. Им и адресует княжна эти опасные слова.
— Слово и дело государево! — крикнула она, осторожно, чтобы не изрезать руки, высовываясь в разбитое окно. — Покушение на императора! Этого — взять живым!
Властный жест в сторону несчастного отравителя — и тот, крутнувшись волчком, завыл уже от отчаяния. Что не помешало ему брыкаться, вырываться и орать, уже будучи в руках у пары рослых гвардейцев.
— Невиновен я! Невиновен! Меня заставили-и-и!
Пусть орёт, что хочет. Половина дела сделана. Осталась сущая малость: добиться от него… нет, не признаний — правды.
Нетривиальная задачка. Но ведь Пётр Алексеевич для чего-то придумал эту особую, тайную ото всех прочих службу, чтобы знать правду, не так ли?
К воплям изловленного и ругательствам солдат, не без труда удерживавших этого весьма некрупного человека, присоединились громкие женские причитания пополам со слезами. Невесть куда пропавшая Прасковья объявилась, и тут же с воплями «миленький!» да «родненький!» бросилась спасать дружка. Её перехватили женщины, визг поднялся до небес. В довершение бедлама кто-то сдуру помянул Тайную канцелярию, в которой, де, этот молодец быстро сознается, кто его подослал. «Молодец» взвыл так тоскливо, что отозвались бродячие собаки за пустырями, а солдаты ввернули в свою брань словечки «обделался, дерьмец».
Княжна и так не испытывала никаких иллюзий по поводу личности пойманного, а приступ медвежьей болезни довершил портрет. Этот человек невероятно, просто-таки болезненно труслив. Он действительно собирался травить отставную императрицу, а когда узнал, что положил яд не в ту тарелку, пришёл в ужас. К тому же, и впрямь не слишком умён, иначе действовал бы тоньше. Сочетание трусости и глупости — это огромная брешь в его обороне. Тут даже штурма не нужно, просто заходи и бери, что хочешь… Верно говорит Пётр Алексеевич: дурак хуже изменщика. Тот, кто послал на такое рискованное дело подобного межеумка, навряд ли сам намного умнее. Хитрее — да, но ум и
Мартовский воздух был стылый и влажный. Пока княжна стояла у разбитого окна, он приятно холодил руки и лицо. Но выходить на улицу по-прежнему не хотелось. Распорядившись немедля доложить о случившемся государю и ничего не трогать на месте происшествия — а осколки посуды и каша всё так же пятнали пол в коридоре — Раннэиль не спеша направилась к двери, к которой тащили задержанного. Нужно быстро провести первый, пусть поверхностный допрос, пока он раздавлен собственным страхом и не успел придумать спасительной лжи. А запах… Что ж, у всего есть и неприятная сторона.
Братья знали: если сестрица Раннэиль цветёт нежной улыбочкой и смотрит невиннейшим взглядом, кому-то вскорости очень сильно не поздоровится. И расправе не помешает ничто. Если же она предельно серьёзна, значит, готова пойти на взаимовыгодную сделку. Но из всех братьев выжил только Аэгронэль, знавший сестру с этой стороны не так хорошо, как старшие, да и не было его здесь. Так что правильно распознать настрой княжны было некому. Это, наверное, к лучшему. Суровый взгляд и пугающе спокойный тон, по её мнению, действовали на некоторых куда лучше яростных криков и угроз.
Человек уже не вырывался, но, несмотря на холод собачий в выстуженном коридоре, обильно потел. Глаза вытаращены, размером на пол-лица. Хорошо, что взгляд не бегающий. Значит, ещё не оклемался, не выискивает лазейку, с помощью которой можно увернуться от пыток.
— Ты ведь понимаешь, что натворил, — княжна, тихо шелестя шёлком платья, подошла поближе. Сомнительный аромат сделался невыносимым, но она терпела. — На царя руку поднял, это не шуточки.
— Не на царя, не на него, матушка, — отчаянно замотал головой задержанный. — Бог свидетель, не ему сие предназначалось. Бес попутал! Н-не знал я… не знал, где чья миска! Увидал, где поднос выложен красивенько, вот и подумал…
— Что ты подумал? — резко перебила его княжна. — Говори.
— Что это ей уготовили… царице опальной… Не губи, матушка! Не сам додумался, мне велено было!
Один мгновенный взгляд — и Раннэиль поняла, что сейчас всё дело будет загублено на корню. В коридор ведь и дворня набежала. Стояли молча, изредка крестясь, и слушали.
— Выйдите все, — жёстким тоном приказала альвийка.
— А ну-ка живо на двор, живо! — засуетился кто-то из старших слуг, начиная выпихивать челядь в дверь. — Ишь, уши растопырили! Пошли, пошли!
— Вас, господа гвардия, попрошу не оставлять меня наедине с этим человеком, — тем же тоном произнесла княжна, обращаясь к солдатам, когда слуги покинули коридор. — Но о том, что вы сейчас услышите, можно говорить только с государем, либо с тем, кого он сам укажет.
— Само собой, матушка, — услышала она в ответ. — Не впервой.
— Итак, — она продолжила допрос, пока пойманный не «перезрел». — Тебе было велено отравить императрицу?
— Именно так, — обречённо кивнул горе-преступник.