Пасынки
Шрифт:
И — ни намёка на иронию. Всему двору известны «политические недомогания» Андрея Ивановича. Никого и впрямь не удивило то, что он бегал к старухе альвийке за лекарством для глаз — иные из недомоганий были вовсе даже не политическими, а самыми настоящими. Скажем прямо, недостатков у Остермана было множество, и «политические болезни» — один из самых безобидных. Теперь альвийская княжна превращает этот недостаток в инструмент достижения цели. Впрочем, цель у них обоих на данный момент одна.
— Вы правы, ваше высочество, — сказал он, немного подумав. — Сейчас мы с вами всё равно не сможем сказать друг другу ничего нового. Но завтра, либо в любое время, какое вам будет угодно… Я более свободен в действиях, но вы куда ближе к
— В таком случае удачи нам обоим, Андрей Иванович.
Ручка у неё маленькая, изящнейшей формы, но пальцы сильные, а на ладони чувствуются валики мозолей, как у офицера, часто упражняющегося со шпагой. Тем не менее, эту ручку он поцеловал с уважением.
Люди то ли ещё не знают, что такое «разыграть втёмную», то ли знают, но считанные единицы. Всё же Андрей Иванович в число посвящённых вряд ли входил. Иначе сообразил бы, что его именно «разыграли втёмную».
Он будет работать на тайную службу Петра Алексеевича, сам того не ведая. Раннэиль мысленно поздравила себя с ценным призом. Остерман, конфидент австрийского двора, тоже будет бегать в их своре, и рвать ту дичь, на которую его натравят. И поверьте, делать это он будет очень хорошо.
Может быть, со временем он и догадается, что к чему, но будет помалкивать. Ибо флюгер ещё тот, и всегда станет держать сильную сторону.
В зале сменили все свечи, даже ещё не догоревшие до краешка. Ни светлее, ни свежее от этого не сделалось, но явно приближалась кульминация застолья — проводы молодых. Гости занимали свои места за длинным столом, не слишком тщательно следя, хорошо ли расправлены полы их одежд, а слуги, расставив свежие блюда, уже разливали вина в бокалы. Раннэиль присела рядом с братом. Заметив его нескрываемо счастливый вид, княжна удивилась.
— Что случилось?
— Только что передали весть, — улыбнулся князь Таннарил. — У меня дочь.
— О! Поздравляю, братик! — радость Раннэиль была искренней, кто бы там что ни думал. — Твои сыновья рядом с матерью?
— Только младший. Старший здесь, он принёс новость. Его не пропустили, я вышел к нему сам.
— Надеюсь, ты не оставил мальчика мёрзнуть на улице?
— Я его к Гертнеру отправил. Дам денег на три месяца, пускай поживёт здесь и выберет себе хоть какое-то достойное занятие.
— Намекаешь, чтобы я за ним присмотрела.
— Не намекаю, а прошу.
— Не волнуйся, братик, присмотрю.
Усталость навалилась на княжну немного раньше, чем она рассчитывала. Во всяком случае, когда все встали под тост за здравие молодых, она едва смочила губы вином, и дело было не в альвийской умеренности. Попросту всё вдруг сделалось безразлично — и это празднество, и гости, иные из которых уже успели порядочно набраться, и интриги с заговорами, и даже молодожёны. Что-то странное произошло со зрением. Ближние фигуры и предметы потеряли чёткость, дальние, напротив, сделались резче и ярче. Обоняние отказало совершенно, зато слух обострился до неприличия, и тоже стал каким-то странным. Почти все звуки слепились в неприятный гул, поверх которого, словно клочковатый туман, стелились отдельные чёткие фразы. «Ну, с богом, детушки!.. А ты, Катя, дурно выглядишь. Ступай к себе».
Странное состояние ушло так же внезапно, как и подступило. Разве что обоняние не возвращалось, ну так пусть не возвращается подольше, пока она не уберётся из этого зала, пропитавшегося сомнительным ароматом сгоревших свечей, разнообразной еды и вспотевших тел, политых парижскими парфюмами… Что ж, император бывает жесток с теми, кто к нему близок. Если честно, Раннэиль отдавала должное выдержке Екатерины. Та даже нашла в себе силы улыбнуться гостям и, сославшись на недомогание, уйти с поднятой головой. А ведь понимала, что это наверняка её последний выход в роли императрицы. Учись, княжна Таннарил, как надо
От мыслей о императрице всего ничего до мыслей о нём. А Пётр Алексеевич сегодня само воплощение радости и веселья, как положено отцу, выдавшему дочку замуж. В прежние годы бы не обошлось без кубка Большого Орла, но те годы давно ушли, вместе со здоровьем. Оттого единственный бокал вина за весь вечер и никаких прочих застольных излишеств. Хотя, если вспомнить, что всего три месяца назад он был одной ногой в гробу, то многое становилось понятным. Государь оставался по-прежнему фамильярен, обращался на «ты» ко всем, даже к иностранным послам: впрочем, это как раз в порядке вещей. Тех, кому он говорил «вы», можно было пересчитать по пальцам. Правда, сегодня он воздерживался от своих обычных шуточек сомнительного качества, и слава богу. Раннэиль, глядя на него, не смогла сдержать улыбку, вообразив, какой скандал поднялся бы, если бы он придерживался своих прежних привычек.
— …вот тварь бесстыжая, — донёсся до неё желчный женский голос. — Вылупилась на Петра Алексеевича, сейчас насквозь его проглядит… Что он в ней нашёл? Одни мослы торчат… Вот я помню, государь наш был всегда охоч до…
Злоречивая дама обнаружилась едва ли не в конце стола, и, узнав её, княжна поняла, отчего такое неуважение к чину её супруга, генерала Чернышёва. Четверть века назад, в возрасте семнадцати лет, ещё до замужества, она имела дурную болезнь. И это всё, что следовало о ней знать. О том крайне неохотно, сквозь зубы, и то лишь своим лекарям признался… кто? Правильно: Пётр Алексеевич. Раннэиль пришлось немало потрудиться, чтобы аккуратно дознаться о том, и она разумно никому не сообщала о своей осведомлённости. Но, адресовав генеральше самую очаровательную из своих улыбок, чуть приподняла бокал — мол, пью за ваше здоровье. Дамочку кто-то невежливо толкнул под локоть и испуганно указал в сторону альвийки… Словом, до конца пира, надо полагать, генеральша очень старательно пережёвывала пищу, дабы, упаси боже, не раскрыть рот для чего-либо иного. У «бесстыжей твари» оказался хороший слух, и она в милости у императора. Слишком опасное сочетание.
Да когда же это закончится…
Княжна поняла, что впервые в жизни не выдержит.
«Родной мой, услышь, почувствуй… Вытащи меня из этого болота…»
Услышал ли он этот призыв, почувствовал, или просто увидел, что с его Аннушкой какой-то непорядок — неведомо. Но, встретившись с ней взглядом, веселье поумерил. Велел звать музыкантов и громогласно объявил, что желает видеть танцы. Гости зашумели, поднимаясь. Молодёжи эта идея пришлась по душе, старшему поколению — не очень, но царю перечить не пристало. Не вышли танцевать разве что самые ветхие старики и альвы, давно признавшиеся, что подобные пляски противоречат их древним традициям. Но и за столом они не остались, ибо неприлично жевать во время танца. Встали под стеночкой и наблюдали, как дамы и кавалеры выписывают ногами сложные кренделя.
И вот тут-то Пётр Алексеевич наконец решил подтвердить свою скандальную репутацию. Главная часть празднества позади, роль любящего отца и гостеприимного хозяина отыграна на славу. Теперь можно послать приличия подальше.
Несколько минут он с непередаваемой насмешкой глядел на танцующих, будто прикидывал, с кем сыграть одну из своих шуточек. Затем, налюбовавшись на слегка напрягшихся от нехороших ожиданий гостей, развернулся и широким шагом направился прямиком к княжне Таннарил.
Альвийка мгновенно присела в изящнейшем книксене.