Пастырь Добрый
Шрифт:
В требовании этого терпеливого, кроткого, снисходительного, внимательного и любовного отношения к людям Батюшка не ослабевал никогда. А покаянное сознание поддерживал частою исповедью.
«Я плакала, — пишет одна сестра, — горючими слезами, уткнувшись в кровать, на которой лежал Батюшка (последний год–два он принимал, не вставая с постели), о том, что, несмотря на постоянные требования Батюшки, все скажу да скажу когда–нибудь грубое слово маме; плакала от своего безсилия преодолеть себя. Батюшка нежно гладил меня по голове, жалея мою маму: «А как ей тяжело. Как она тебя любит… У нее все сердце в царапинах…» В его голосе звучало столько жалости, задушевности и нежности к моей маме, что это добавляло мне слез. Дав выплакаться, Батюшка поднял мою голову: «Ну довольно… Буду надеяться, что ты будешь лучше»».
«Правило выполняй первым делом», — говорил Батюшка. — «Батюшка, я читаю все, что вы мне благословили». — «Под правилом разумею: следить за собой, гнать мысли и никому не грубить. Таковое правило всегда предлагаю тебе, а ты забываешь».
В основу духовной жизни Батюшка полагал внимание, духовное бодрствование над собой. Внимание же по существу состоит в том, чтобы перед всеми и во всем смиряться и возрастать в любви к Богу и к людям, хотя
Состояние же противоположное, потерю духовного бодрствования, рассеянность, увлечение чувствами и мыслями, каковы бы они ни были, Батюшка называл сном.
Хочешь жить духовной жизнью, следи за собой, будь внимателен.
«Однажды, — признавалась одна, — во время всенощной под праздник буря помыслов волновала меня и смущала все существо. Подхожу, как обычно, к елеопомазанию после Евангелия. Батюшка, внимательно всмотревшись в меня, серьезно заметил: «Спишь никак…»»
Но это внимание не должно сводиться к праздному наблюдению своих мыслей, состояний и переживаний. Следить за собой, как говорил Батюшка, значило не только замечать дурные мысли и пожелания, но и сопротивляться им, прогонять все недолжное. А так как силы наши немощны и ничтожны, то постоянно надо призывать помощь Божию, молиться, а чтобы внутреннее око было зорче и чище, необходимо все время приносить покаяние в неизбежных ошибках. Перед кротким, смиренным и любящим Батюшкой я чувствовала себя, как на Страшном Суде, особенно когда он вслух читал мои письменные исповеди, иногда добавляя: «Зачем же ты это делаешь? Ну послушай?.. Я краснею за тебя». Лучше бы, казалось, провалиться сквозь землю, чем слышать его огорченный голос. И тут же было надо во что бы то ни стало дать обещание так больше не грешить. «Нет, ты скажи: ты больше не будешь так поступать? Ты будешь хорошей?» И приходилось обещать и стараться потом сдерживать свое слово, а в следующий раз каяться в новых проступках с еще большими слезами и стыдом. Он болел за каждого из нас, он любил нас, хотел видеть чистыми и угодными Богу.
Когда же кто отвыкал от явных проявлений гнева и нетерпения, Батюшка начинал также строго взыскивать за мысли и пожелания, даже за малейшее внутреннее нетерпеливое движение души, и этим постоянно поддерживал покаянное чувство и приводил к собранности.
Каждую нашу душу он видел насквозь. Однажды на собрании своих духовных чад на его квартире он взял стакан чистой воды и спросил: «Видите ли вы что–нибудь в стакане?» — «Нет, ничего не видим, чистая вода». Тогда он бросил в стакан какую–то соринку. «А теперь видите?» — «Видим, маленькая соринка плавает». — «Вот так Господь открыл мне ваши души — всякая соринка, всякий изгиб души мне известны». Однажды, исповедавшись, я ждала разрешительной молитвы, но он не давал и все спрашивал: «А еще что?» — Я ответила, что намеренно ничего не скрыла, если что забыла, то простите меня ради Бога. Тогда Батюшка сказал: «Мы не только грешим, но и не помним своих грехов. Припомни хорошенько, может что и вспомнишь?» Не получив от меня ответа, сам напомнил…
Никогда Батюшка не требовал к себе внимания, каких–либо знаков почтения и уважения, и не только не требовал, но и сторонился их. Избегал пышных служб, особенно архиерейских. Если же и приходилось ему участвовать в них, то старался встать позади всех, приходилось уговаривать его занять место по достоинству. Тяготился, не любил и чуждался всяких наград и почестей: они обременяли его и вызывали искреннюю глубокую скорбь.
В 1920 г. чудовские сестры подняли вопрос о том, чтобы выхлопотать Батюшке награду — «крест с украшениями». В 1922 г. исполнялось 30 лет служения Батюшки в сане иерея, но награду эту предлагали выхлопотать заранее, не дожидаясь этого срока. «Что же вы, — говорили чудовские другим Батюшкиным духовным детям, — столько времени находитесь подле Батюшки, и не думаете о том, что ему пора выхлопотать эту награду».
Все, конечно, с радостью согласились, да и кто бы мог не желать этого. Где–то добыли и крест с камушками, какой только можно было достать в те трудные годы, и не так–то это было тогда просто.
Настал день, когда Батюшка был вызван на патриаршую службу и награжден этим крестом. Это был воскресный день. Когда же все собрались на вечернее богослужение, то с волнением и радостью ожидали прихода Батюшки. Как и постоянно было в те годы, храм был переполнен молящимися. Батюшка пришел уже после начала службы и прошел в алтарь. На его лице не только не было заметно какой–либо радости, но не было и обычной улыбки. Он был каким–то встревоженным и глубоко огорченным. По окончании вечернего богослужения открылись царские врата и все сослужители Батюшки вышли на солею поздравить его с наградой. Вышел и сам Батюшка, тоже в облачении.
После короткого молебна он обратился ко всем присутствовавшим в храме, которые так сочувствовали его награждению, и начал слово, которое все время прерывалось горькими слезами. Закрывая лицо рукой, он говорил о своем недостоинстве, о том, что он всегда готов всем служить, но что всякое внимание призывает его к еще большим трудам, а теперь, когда силы его слабеют, что же сможет он дать больше того, что дает?.. Его слово было всенародным потрясающим исповеданием своего ничтожества, своей полной во всем недостаточности, негодности и слабости. Казалось, что этот крест с камушками совсем задавил его. В конце этой слезной, потрясшей всех исповеди Батюшка с глубочайшим смирением поклонился до земли, прося у всех прощения.
Тут не только богомольцы, но и священнослужители забыли свою недавнюю радость и в глубоком раздумье, даже сожалении о том, что наградой возложили на него новую скорбь, новую тяжесть, тихо пошли в алтарь. А Батюшка в слезах стал давать крест и благословлять, как всегда, всех подходивших. Храм понемногу стал пустеть, и один из Батюшкиных духовных сыновей [51] , ошеломленный всем виденным и слышанным, став несколько поодаль от амвона, чтобы не мешать подходящим ко кресту, возвысил свой голос в защиту Батюшки. Он не мог вместить такого самоуничижения, он хотел возвысить, поднять Батюшку в его собственных глазах. Он напоминал Батюшке, что его, такого по его словам, ничтожного, знает не только вся Москва, но и многие за ее пределами… Батюшка кротко прервал эту не совсем уместную речь: «Миша, — сказал он грустно и тихо, — тебе
51
Михаил Данилович Асикритов — инженер, духовный сын о. Алексия Мечева. Когда–то увлекался оккультизмом, первая жена (Мария) занималась колдовством. Обращение Михаила Даниловича произошло у ног о. Алексия. Вторая жена (также Мария) была духовной дочерью о. Алексия. Асикритову принадлежат воспоминания «Баночка с вареньем». После смерти о. Алексия перешел под духовное руководство о. Сергия Мечева. В библиотеке прот. Валериана Кречетова сохранилась кн.: Доброе слово новоначальному послушнику, желающему нелицемерно проходить путь Божий в пустынной обители. Изд.4–е. (Пустыни Св. Параклита). Исправленное и дополненное. Сергиев Посад. Типография Свято–Троицкой Сергиевой Лавры. 1916. 56 с. — с дарственной надписью: Достойному православному / послушнику дорогому Мише / Асикритову от / любящего его всей / душой недостойнейшего / православного « послушника на / молитвенную память. / Свящ. С. [ергий] Мечев. / 1922 г. День праздн. / иконы Б. [ожией] М. [атери] Феодоровской. Снимок этой дарственной надписи впервые опубликован в изд.: Старец Алексий и Зосимова пустынь. / Сост. С. В. Фомин // К свету. № 14. [М. 1994] С.1.
На другой день старшая из чудовских сестер, первая затеявшая это дело с наградой, была у Батюшки на дому и сокрушенно говорила: зачем он так вчера о себе говорил? Он для нее — все, никто и никогда ей его не заменит…» — «Что я, — ответил Батюшка, — я черное пятно на белом месте…», — обнял ее и горько заплакал.
В 1921 году вышел еще указ о награждении Батюшки палицей. Он был вызван для этого в храм Адриана и Наталии [52] на Мещанской на патриаршее служение. Предстояло получить при большом стечении народа награду и почесть. Все это было крайне не по душе Батюшке. Накануне ко всенощной в этот храм Батюшку сопровождал один из братьев, прислуживающих в алтаре, по имени Петр. Во время службы, когда Батюшка подошел за благословением, Святейший потрепал Батюшку по щеке и что–то сказал ему. Немного спустя Батюшка попросил Петра Борисовича [53] не забыть захватить утром палицу, «которая у нас сделана». Хлопоты о палице велись тайком от Батюшки и о палице ему ничего не говорили. Утром Петр Борисович и передал палицу Батюшке, но тот, к его удивлению и недоумению, засунул ее в дальний угол за аналой. Началась Литургия. После малого входа настоятель храма получил митру, а батюшкина палица не нашлась. По окончании богослужения, когда Петр Борисович укладывал облачение, к нему подошел Батюшка, веселый и довольный, и напомнил не забыть палицу, лежавшую за аналоем.
52
Храм святых Адриана и Наталии в Мещанской слободе — каменная церковь, взамен деревянной, строилась в 1686—1688 гг. Приделы апп. Петра и Павла и свт. Николая. Разрушена в 1936 г. Настоятелем храма во времена о. Алексия был о. Павел Добров. Именно он приютил у себя протоиерея Александра Стефановского (31.8.1927), перед самой Пасхой 1923 г. лишенного Троицкого прихода.
53
См. воспоминания Петра Борисовича Юргенсона «Записки о Батюшке». Ср. с восп. «О батюшке» в кн. «Московский батюшка. Воспоминания об о. Алексее Мечеве» (Издание Московского Свято–Данилова монастыря. 1994. С.11—13), ошибочно приписанными ее составителем, Г. Дурасовым, иерею Петру Петрикову. Стоит отметить, что сборник этот вообще изобилует многими неточностями и ошибками.
Через неделю Батюшка был вызван на служение митрополита Евсевия [54] в одну домовую церковь, избегнув таким образом публичных почестей.
Как–то вскоре после этой награды, по окончании Литургии в своем храме, Батюшка подошел к тому же Петру Борисовичу, сказав: «Ну и обрядил же ты меня сегодня, отец Петр. Запутался я в своих мечах. Как поднимаюсь с колен — то на один наступлю, то на другой».
Некто М. Д. [Асикритов] [55] , человек большой эрудиции и многих исканий, решил обратиться за разрешением внутренних духовных вопросов к о. Павлу Флоренскому [56] , который, как ему казалось, мог дать исчерпывающий ответ на все, как обладавший исключительно сильным и широким умом. Но отец Павел отказался и совершенно просто указал ему на о. Алексия, заявив, что удовлетворить его сможет только о. Алексий Мечев.
54
Митрополит Евсевий (Никольский, 1861 — 18.1.1922), Крутицкий — родился в Тульской губернии в семье священника. В 1885 г. окончил Московскую духовную академию. Пострижен в монахи (1893), тогда же рукоположен во иеромонахи. Епископ Киренский, викарий Иркутской епархии (1896—1897). Епископ (1899), а позже архиепископ (1906) Владивостокский и Камчатский (с 1916 г. — Владивостокский и Приморский). За годы своего епископства построил на Дальнем Востоке более ста храмов. Участник Собора Российской Православной Церкви 1917—1918 гг., после которого остался в Москве в связи с невозможностью вернуться назад из–за начавшейся гражданской войны. Митрополит Крутицкий, временно управляющий Московской Патриаршей областью (1920—1922). Скончался в Москве.
55
Речь идет о М. Д. Асикритове. См. прим.26.
56
Священник Павел Александрович Флоренский (1882–1937). См.: Игумен Андроник (Трубачев). Русский пастырь на приходе // Москва. 1990. № 12. С.160—161; а также статью о. Павла «О надгробном слове о. Алексея Мечева» и комментарии к ней. По воспоминаниям духовной дочери о. Алексия, М. И. Тимофеевой (см. ее восп. в наст. изд.), Батюшка с большим уважением и почитанием относился к о. Павлу. Ей запомнилось, как они стояли рядом после собрания московского духовенства (Сведения Г. Б. Кремнева).