Пастырь Добрый
Шрифт:
Ужасно он любил своего внучка. Трогательно было видеть, как ребенок складывал свои ручонки, получая благословение дедушки. И как он благословлял его. А во время исповеди батюшка, бывало, кажется, не глядит на него, а все видит, что тот делает: остерегает его от ушибов, или велит взять у него то, что могло бы повредить ему.
И, бывало, берешь у него, а он не отдает и смотрит вопросительно на деда, а тот кивнет головой и скажет: «Отдай, Алеша», — и Алеша сейчас же отдает. Я очень любила, когда ребенок был с нами. И батюшка, бывало, при нем бывал всегда
Иногда во время беседы заходили и девочки к нам, но батюшка был с ними гораздо строже. Даст какое–нибудь угощение и сейчас же отошлет.
Как–то мы с девочками очень увлеклись игрой в лошадки. Они по очереди садились мне на спину и я их катала. Было так весело, что я сама увлеклась игрой. Меня позвал батюшка. Одна из девочек вскоре открыла нашу дверь и стала тащить меня к себе.
— Тебе что нужно? — серьезно спросил ее батюшка.
— Она лошадка наша и должна нас возить.
— В чем дело? — спросил, улыбнувшись, батюшка.
Я рассказала нашу игру и с живостью добавила, что было очень весело. Он остро посмотрел на меня, усмехнулся и, обращаясь к ребенку, серьезно сказал:
— Лошадка устала. Оставь ее у меня. Я дам ей овса. А когда она отдохнет, вы ее возьмете опять.
Ребенок спокойно ушел, а батюшка, обращаясь ко мне, строго сказал:
— Ну, а теперь говори дело.
И вот батюшка, видя, что я плохо понимаю, что значит молиться как дитя, бывало пояснит:
— Ничего (что молитва не выходит). Понуждать себя надо. Лучше меньше сказать, но сказать со смыслом. Думать надо над каждым словом, которое произносите. — И он, бывало, сядет в кровати, прострет руки к Богу и скажет: — Вот как нужно. — Лицо его мгновенно загорится нежной любовью к своему Спасителю. Он забывал окружающее и видел только Бога.
Так просто, так горячо скажет несколько слов покаяния или прощения. Слова были разные, но одно он неизменно повторял: — Вот я здесь весь перед Тобою. — И чувствовалось, что старец о. Алексей действительно весь тут перед своим Господом. Оттого и слушал его Господь, что он весь, и телом, и душой был в молитве. Оттого и понимал он волю Божию, что всегда стоял перед Господом своим. Поразителен был этот его переход от разговора к молитве, и какой молитве! Он молился уже не на словах, а на деле.
Хотя я и приучалась к послушанию, хотя и благословлялась на многое, но все же самости у меня еще было достаточно. Еще летом решила, что молитве меня никто не учит, что довольно ждать, что надо добиться ее самой. Начала молиться и читать все возможное без конца. Старалась всячески, чтобы молитва исходила из сердца, когда я и ум–то хорошенько не умела вкладывать в слова молитвы. Читала акафисты по семи раз подряд. Но ничего не выходило из всего моего старания. Кончилось тем, что начала путать слова даже самых простых молитв и часто не понимала, что читаю. Сердилась, бросала со злобой книжки. Часто, уставши от всего этого и отчаявшись в результатах, я засыпала, обливая подушку горючими слезами. Своим «отцам» из всего этого говорила только малую часть.
Придя в себя, поняла, что это все я делала самовольно и тем дошла до большого греха. На меня напал страх. Этого «отцы» не простят, а что за это будет, лучше и не думать.
Решила умереть, но не говорить о. Константину, а батюшке покаяться, когда с силами соберусь. И с этих пор он стал спрашивать меня, в конце каждой исповеди:
— И больше ничего?
Краснея, я всегда отвечала:
— Ничего, батюшка. — А он молча только, бывало, посмотрит мне в глаза.
Наконец, перед каким–то большим праздником, или в Рождественский пост, когда нужно было особенно очистить свою душу от всякого греха, я два дня собиралась с духом и, наконец, пошла к батюшке, заранее просив его назначить время для исповеди для того, чтобы отступление было невозможно.
Прихожу. Поговорили с ним, о чем было нужно. Нужно уходить, а он об исповеди ни слова, и я стою молча. Наконец, говорю:
— Батюшка, мне ведь нужно исповедываться у вас.
— Ну что же, — покойно говорит он, — говорите.
Епитрахиль он не надел. Я сказала несколько слов и потом начала задыхаться.
— Вот ведь, что с вами, — участливо сказал он.
— Нет, батюшка, я здорова. Это так.
— Вы–то здоровая? — с грустью добавил. — Слабенькая. Смотрите, берегите себя. Смотрите. Ведь у вас то же, что и у меня.
— Нет, батюшка, не то же. Это пустяк, — горячо запротестовала я. Я не поняла, что батюшка говорил мне о будущем моем нездоровье. От его слов мне стало легче, и я выпалила:
— Батюшка, простите. Ради Христа простите. Я не могу сказать этого о. Константину. Делайте со мной, что хотите. Я не знаю, что будет с ним, если он это узнает. Батюшка, родной, больше никогда не буду. Что хотите делайте со мной, только отпустите мне его (грех). Вы–то простите. Не может быть, чтобы вы не простили. Наказывайте, как хотите, помилования не прошу, только простите, — с отчаяньем молила я, валяясь у него в ногах.
— В чем дело? — просто спросил он.
— Батюшка милый, батюшка дорогой, простите, больше никогда не буду. Я… я… муч… била себя. Мне надоело, что молитва не выходит.
— Расскажите все, как было, — как–то особенно спокойно сказал он.
Я все подробно рассказала и добавила с упрямством:
— Что же еще теперь делать? Остается ножом себе раны наносить, а тогда будет кровь. Увидят. Нельзя. Батюшка, что же мне делать? У меня ничего не выходит, — с отчаяньем простонала я и пала ниц.