Пастор
Шрифт:
В течение нескольких минут были слышны лишь звуки нашего дыхания, шелест простыней, когда Поппи тёрлась своей ногой о мою, но затем в моей голове начали медленно кровоточить воспоминания.
— Моя мама пыталась оттереть грязь, — сказал я в итоге. — Пока мы ждали людей коронера (прим.: в Великобритании, США, некоторых других странах специальный судья, в обязанность которого входит выяснение причины смерти, происшедшей при необычных или подозрительных обстоятельствах), чтобы отдать тело. Всё время. Но масло так легко не оттереть, и поэтому та грязь осталась на Лиззи вплоть до того, как мы должны были сказать ей «прощай». Я ненавидел это. Ненавидел так сильно. Я вылизал тот грёбаный гараж сверху донизу, так как
— Почему? — спросила Поппи, сдвигаясь так, чтобы приподняться на локте. — Это заставляет тебя чувствовать себя лучше? Ты переживаешь, что нечто такое может случиться снова?
— Нет, не из-за этого. Не знаю, почему я продолжаю так делать. Думаю, это навязчивое состояние.
— Звучит как наказание.
Я не ответил ей, обдумывая всё в своей голове. Когда она перефразировала это таким образом, всё выглядело так, будто я на самом деле не отпустил Лиззи, будто до сих пор боролся с её смертью, боролся с чувством вины, что заснул в тот день и не проснулся, чтобы остановить её. Но уже прошло десять лет, и разве этого недостаточно для меня?
— Что ей нравилось? — спросила Поппи. — Когда она была жива?
Мне хватило на раздумье минуты.
— Она была моей старшей сестрой. Поэтому, иногда она была по-матерински ласкова, а иногда придирчива. Но, когда я, будучи ребёнком, боялся темноты, Лиззи всегда разрешала мне спать в её комнате, и она постоянно прикрывала меня, когда, став старше, я нарушал комендантский час, — я взглянул на линии света на одеяле, пробивавшиеся через жалюзи. — Она на самом деле любила отстойную поп-музыку. Лиззи оставляла свою музыку в CD-плеере Шона, одалживая его машину, и он из-за этого так бесился, когда его друзья заскакивали в салон и затем, после включения проигрывателя, начинал играть какой-нибудь бой-бенд или Бритни Спирс.
Поппи задрала голову вверх.
— Лиззи причина того, что ты слушаешь Бритни Спирс, — догадалась она.
— Ага, — признался я. — Это напоминает мне о ней. Она любила петь настолько громко в своей комнате, что мы могли слышать её в любом уголке дома.
— Думаю, она бы мне понравилась.
Я улыбнулся.
— Думаю, да, — но затем моя улыбка исчезла. — В день похорон Шон и я решили на несколько минут ускользнуть от родственников в доме и пойти на обед в Тако Белл (прим.: международная сеть ресторанов быстрого питания адаптированной кухни текс-мекс). Мне захотелось повести, но мы не думали — мы не помнили — что Лиззи была последней за рулём. Её музыка начала играть, и Шон был… Он был огорчён. Огорчение не то слово, которым можно было описать состояние моего старшего брата. Ему только исполнился двадцать один год, поэтому он оплакивал смерть Лиззи как ирландец: с большим количеством виски и минимумом сна. Я повернул ключ в замке зажигания, и вступительные басы «Oops, I Did It Again» заиграли оглушительно неприятно, потому что Лиззи всё время увеличивала громкость; мы оба замерли, глядя на плеер так, будто из слота только что вылез демон, потом Шон начал кричать, ругаться и бить по приборной панели настолько сильно, что старый пластик треснул, а весь автомобиль трясся от его горя и ярости. Они, Лиззи и Шон, были ближе всего по возрасту и, соответственно, являлись лучшими друзьями и заклятыми врагами. Они разделили машины и друзей, учителей и в конечном итоге колледж, имея разницу в возрасте всего лишь в год, и из всех братьев Белл именно в жизни Шона её смерть образовала самую большую дыру. Так что в тот день он пробил отверстие в своей машине, а потом мы отправились в Тако Белл и никогда не обсуждали это. До сих пор. Я никому не рассказывал эту историю прежде, — произнёс я. — Легко говорить о Лиззи вот так.
— Как так?
— Голым и уютно устроившимся. Просто… С тобой. С тобой всё становится легче.
Она
— Является ли Лиззи той причиной, почему ты боишься перестать сдерживаться со мной?
— Нет, — ответил я озадаченно. — Почему она должна?
— Потому что создаётся впечатление, словно она является мотивацией во всём, что ты делаешь. И ей причиняли боль сексуально. Мне кажется, это заставляет тебя бояться действовать, то есть сделать с кем-то другим то, что случилось с ней.
— Я… Я никогда не задумывался об этом в таком ключе, — я снова нашёл её волосы и принялся играть ими. — Не знаю, возможно, именно поэтому. Только в колледже я осознал, как мне это нравится, но было трудно. Если я находил уверенную в себе, умную и с чувством собственного достоинства девушку, она не хотела грубого секса. Если находил девушку, которой нравилась грубость, то причиной всегда была какая-то эмоциональная травма, и да, всякий раз, когда мне встречалась такая девушка, я думал о Лиззи. Сколько знаков мы пропустили. И если я когда-нибудь узнал бы, что парень воспользовался ею, когда она чувствовала себя вот так, то…
— Звучит так, будто тебе не везло с девушками.
— Не всегда. В колледже у меня было несколько действительно хороших подруг. Но было легче блокировать эту часть меня, чтобы иметь здоровых, уверенных девушек и ванильный секс. Так было безопаснее.
— И тогда ты стал пастором.
— И это было намного безопаснее.
Она села и взглянула на меня, линии тени и света от уличного фонаря пересекли её лицо.
— Что ж, ты не делаешь мне больно. Я серьёзно. Посмотри на меня, Тайлер, — я посмотрел. — Мне не нравится грубость, потому что я эмоционально повреждена. Всю мою жизнь меня воспитывали как принцессу, меня баловали, хвалили и защищали от всех тех вещей, что могли бы когда-либо навредить мне. Стерлинг стал первым человеком, который не относился ко мне таким образом.
Стерлинг.
Моя челюсть сжалась. Мне не нравилось, что он являлся её первым в столь многом (что, знаю, было совершенно безрассудно, но всё же. Возможно, я не любил это из-за того, что Поппи настолько пристально вспоминала те первые разы с ним).
— Отчасти это, вероятно, табу и, стало быть, грязно, поэтому заводит меня. Но другая часть этого заставляет меня чувствовать себя нерушимой. Сильной. Как и человек, с которым я стану встречаться, будет достаточно уважать меня, чтобы увидеть это. И я достаточно сильна иметь такой опыт в спальне, но при этом вести совершенно зворовую жизнь вне её.
— Как жаль, что это не сработало со Стерлингом.
«Вау, Тайлер. Удар ниже пояса». Но я был взволнован, ревновал и чувствовал себя так, будто меня отчитали за то, в чём не было моей вины.
Она напряглась:
— Это не сработало со Стерлингом, потому что он не мог разграничивать спальню и реальную жизнь. Он считает, раз мне нравилось такое обращение во время секса, значит, я хотела подобные отношения всё время. Что только и желала быть шлюхой, но на самом деле я хотела быть лишь его шлюхой, когда мы были наедине. Вот почему я ушла от него в клубе.
«Но не перед тем, как позволила ему трахнуть себя».
Словно прочитав мои мысли, Поппи сузила глаза:
— Ты что, ревнуешь к нему?
— Нет, — солгал я.
— Ты даже не должен здесь лежать со мной, — сказала она. — Мы не можем держаться за руки на публике, мы ничего не можем делать вместе, потому что это грех. Ты можешь потерять свою работу и, в сущности говоря, можешь быть отстранён от единственной вещи, дающей твоей жизни смысл, и ты беспокоишься о моём бывшем парне?