Пасть
Шрифт:
— Вот так… Я, кстати, жениться собрался. И детей завести рассчитываю. И на внуков надеюсь. Так что же, все они для того только родятся, чтобы тут опять травы-цветочки до неба вымахали? А между ними бы саблезубые бабочки порхали? Так?
— Ну уж… Я думаю, что внуков ты еще понянчишь. Да и праправнукам смерть от кликов супербабочки не угрожает… Тут даже не о тысячах лет разговор, как минимум о десятках тысяч… Это во-первых. А во-вторых, у человечества есть еще немало хитрых трюков в запасе. И мне кажется, что над самым главным и основным работаем именно мы.
— Каким же образом?
— Новый человек. Новый хомо — хомо ликантропус. Вид, способный к самопроизвольному
— А боящийся лишь серебряной пули… — подхватил Капитан с издевкой. — Вот ты, значит, какой, человек будущего — безмозглый зверь, жрущий всех, кого встретит? Ну нет, тогда уж лучше — как динозаврам…
— Вот и Витя, покойник, так рассуждал… — вздохнул Эскулап. — И осудил себя за то, что выпустил джинна из пробирки. А джинн взял да и закусил первыми встречными—и аппетит его только разыгрался… Витя, бедняга, думал, что он, джинн, сразу начнет райские дворцы строить на благо настрадавшегося человечества… Или, иначе говоря, будет поставлять свою кровь и ткани для изготовления чудо-лекарств. И вдруг такой облом. Ну конечно, как тут не застрелиться — самый простой и достойный выход. Пиф-паф — и смыл грехи вылетевшими мозгами. Но насчет безмозглости объектов, можно поспорить. Я вскрыл их, три десятка — мозг по потенциальным возможностям не уступает нашему. Представь такую аналогию: рождается ребенок с неразвитым пока мозгом и в то же время с природным оружием, смертельно опасным для окружающих. Ну, к примеру, с ядовитыми, змеиными зубами. И первым делом убивает акушерку — кусает за руку. Не со зла — инстинктивно. Если тут же изолировать его от людей, бросить в клетку с серебряными прутьями — вырастет он человеком? Нет, так и останется зверенышем… Я убежден, что любой из наших объектов и из известных истории самородков мог обрести разум. И кто-то наверняка обрел. Не всех известных в истории оборотней уничтожали — иногда просто прекращались бессмысленные убийства и дело забывалось. Можно предположить, что как младенец начинает со временем контролировать процесс мочеиспускания — так и выживший и развившийся ликантроп в идеале может сознательно управлять своими превращениями. Перспектива — именно в этом, а не в пилюлях для богатеньких паралитиков.
Вот так… Вот как оно получается… Значит, ловить прожорливую тварь не стоит, да? Надо только подождать лет десять, пока поумнеет, цивилизуется и научится контролировать свой аппетит и мочеиспускание…
Капитан медленно повел вокруг себя мутным взглядом — похоже, последние мензурки, как всегда оно и бывает, оказались лишними — и тут зелье его окончательно добило. Но собрался с силами и сказал:
— Б-будем ждать… п-пока сами поумнеют? Или… или откр… откроем для них… в-воскресную школу… ик… на лоне… п-природы?..
— В природе все функционально, — назидательно заявил Эскулап. — Волк — санитар леса, а ликантроп — санитар социума. Посмотри — первые жертвы явно асоциальные типы, те же бродяги, бомжи и их… — Заметил, что Капитан его не слышит, уставившись в одну точку, и сменил тему неожиданно и резко: — А не прогуляться ли нам, Капитан?! Развеяться, а?! Сегодня по блоку Аня дежурит, девчонка свойская. И у автоклавов кто-то остаться из лаборанток должен… Капита-а-а-н! Ну, Капитан, подтянитесь…
Капитан изображал самую последнюю степень опьянения, и особых усилий ему не требовалось — отстранение наблюдал, как Эскулап
Внезапно пришло понимание сути финала разговора, дикое алкогольное озарение: да он сам из них! Точно! Еще полгода назад сетовали они с Доктором, что им некому пересадить вилочковую железу объекта, каких-то великих результатов они ждали от такого опыта. Не иначе как сам Эскулап ударился на подвижнический путь и теперь таскает внутри себя кусок ликантропической требухи… Оттого и спиртяга его не берет… Оттого и мысли такие… Тоже решил человечество облагодетельствовать…
И Капитан продемонстрировал полную отключку, продолжая исподволь наблюдать: что еще сделает Эскулап?
A тот, оставив бесплодные попытки вернуть Капитана к активной жизнедеятельности, легко подхватил его могучими руками, перенес на кушетку, прикрыл извлеченным откуда-то покрывалом… Вышел и отправился по коридору, судя по направлению шагов, тяжелых, но уверенных, — действительно в дежурку, пообщаться с Аней, свойской девчонкой…
Капитан приподнялся, достал из кармана диктофон, выключил — завтра, на трезвую голову, послушаем еще раз все его словоблудие — и заснул.
Во сне он крохотным муравьем бродил среди выросших до неба папоротников, а мимо с треском проламывалась, порхала, прыгала и с аппетитным чавканьем пожирала кого-то воспрянувшая от спячки биосфера… А Капитан знал, прекрасно знал в этом сне рецепт спасения рода человеческого — простой до гениальности, без превращения в косматых монстров — и искал, искал Эскулапа, спеша рассказать и поделиться, но того нигде не было. А к утру блестящая идея исчезла, испарилась, растаяла легким облачком…
Глава VIII
Ночь давила. Давила на все органы чувств. Темнотой — на расширенные зрачки старика, звуками — на чутко вслушивающиеся уши.
Когда Говорят, что ночь “безмолвна”, не верьте. Ночь полна звуков, иногда тихих, иногда громких — но всегда тревожных. Это не просто журчит ручеек — нет, его голос совсем не тот, что в солнечный полдень, — там всплескивает вода под чьей-то осторожной ногой. Или лапой. И не просто треснул сам собой сухой сучок, остывая от дневного зноя, — невидимый гость вышел на берег, он все ближе и ближе…
Старик поеживался от ночной прохлады и от обманчивых ночных звуков. Природу их он определял почти безошибочно — и все равно не мог избавиться от неприятного впечатления.
Тягучий, похожий на скрип крик коростеля — совершенно безобидной птицы, не знающей покоя и ночью, казался особенно зловещим — точь-в-точь кто-то точит огромный зазубренный ржавый нож. Точит именно на тебя. Коростели так привлекают самок, подумал старик. Странные, однако, вкусы у их подружек. Улыбнулся собственной шутке, тут же вспомнил жену — нахмурился. Ночь обещала выдаться лунной — и обманула. Откуда-то наползли исподволь тучи, скрыв почти полную луну, и только на востоке сверкали несколько звезд нa небольшом участке чистого неба. Темные пятна кустиков там, у воронки, зажили загадочной псевдожизнью.
От долгого и непрерывного впитывания казалось, что они перемещаются — медленно-медленно ползут, бесшумно подкрадываясь… Стоило ненадолго отвлечься, потом вернуть взгляд — и чернеющие силуэты оказывались совсем на других местах.
Старик прекрасно знал все фокусы ночного зрения, хорошо знакомые любому дозорному, — но легче от этого не было.
…Никто не пришел. Никто не пожелал возобновить давешнюю трапезу. Светало. Надо было слезать, надо было идти домой, но просидевший почти неподвижно пять с половиной часов старик медлил, надеясь на совсем уже призрачный шанс.