Пассажиры
Шрифт:
Пусть у меня будет выходной. Пройдусь по городским улицам, разомну конечности, возмещу своему телу вынесенное надругательство. Я вхожу в лифт. До земли пятьдесят этажей. Выхожу в декабрьскую безотрадность.
Надо мною встают небоскребы Нью-Йорка.
По улице течет река машин. Водители небрежно крутят баранку. Неизвестно, в какой момент оседлают водителя ближайшей машины, а когда Пассажир садится, на секунды нарушается координация. Так потеряли мы много жизней на улицах и скоростных шоссе - но ни одного Пассажира.
Иду
Негритяночку отпускают, и она валится, как мешок, вся дрожа. Потом вскакивает и убегает. Другая девочка закусывает длинную прядь блестящих волос и начинает ее жевать.
Понемногу приходит в себя. Она словно одурманена.
Я отвожу взгляд. Не принято смотреть, как приходит в себя товарищ по несчастью. Такова мораль оседланных: в эти мрачные дни у нашего племени пояилось много новых обычаев.
Я прибавляю шагу.
А куда я так тороплюсь? Уже пройдено больше мили.
Я словно движусь к ней цели, будто мой Пассажир все еще прячется в моем черепе, понукая меня. Но я знаю, что это не так. По крайней мере в этот момент я свободен.
А как в этом убедиться?
"Когито эрго сум" больше не подходит. Мы продолжаем думать даже когда нас седлают, и продолжаем жить в тихом отчаянии, не в силах остановить себя на пути к неизвестно какой мерзости, неизвестно насколько разрушительной...
Я уверен, что могу отличить, когда несу Пассажира и когда свободен. А может быть, и нет. Может, мне достался особенно дьявольский Пассажир, который меня вообще не оставляет, а просто забирается на время куда-то в мозжечок, даря мне иллюзию свободы и в то же время потихонечку направляя меня к неведомой цели.
Было ли у нас что-то большее, чем иллюзия свободы?
Но это тревожная мысль, что я могу быть оседлан и не знать этого. Меня прошибает пот, и совсем не от ходьбы.
Стоп. Остановись на этом. Зачем тебе идти дальше? Ты на Сорок второй стрит. Вот библиотека. Тебя никто не толкает дальше. Подожди, говорю я себе. Отдохни на ступеньках библиотеки.
Я сажусь на холодный камень и говорю себе, что решил это сам.
Так ли? Старая проблема - свободная воля против предопределенности, переведенная в гнуснейшую из форм.
Детерминизм больше не философская
Пассажиры появились три года назад. С тех пор меня захватывали пять раз. Наш мир стал абсолютно другим. Но мы приспособились даже к этому. Мы приспособились. У нас новая мораль. Жизнь продолжается. Правительство правит, законодатели заседают, биржа ведет обычные операции, а мы находим способы компенсировать наши потери. Это единственный способ. А что еще мы можем сделать? Оплакивать поражение? Перед нами противник, с которым воевать нельзя; лучшее, что мы можем - сопротивляться терпением.
Вот мы и терпим.
Каменные ступени холодны. Мало кто в декабре так сидит.
Я говорю себе, что отшагал столько по собственному желанию, что остановился по собственному желанию, что сейчас в моем мозгу нет никакого Пассажира. Может быть. Вполне возможно. Не могу себе позволить поверить, что я несвободен.
Может ли быть, думаю я, чтобы Пассажир еще и закодировал меня - дойти сюда, остановиться здесь? Это тоже возможно.
Оглядываюсь на других, кто стоит или идет по ступеням библиотеки.
Старик, пустые глаза, сидит на сложенной газете. Мальчик лет тринадцати с раздувающимися ноздрями. Толстая женщина. Неужели они все захвачены? Похоже, вокруг меня сегодня просто роятся Пассажиры. Чем больше я смотрю на оседланных, тем прочнее убеждаюсь, что я, по крайней мере сейчас, свободен. Последний раз между захватами у меня было три месяца свободы. Говорят, что некоторых вообще не отпускают. Их тела просто нарасхват, и им достаются лишь обрывки свободы - день, неделя, час. Нам никогда не удавалось определить, сколько Пассажиров расположилось в нашем мире. Миллион? Или пять? Кто скажет...
Серое небо роняет снег. Центральный говорил, что вероятность осадков мала. Что они, в это утро и Компьютер оседлали?
Я вижу девушку.
Она сидит по диагонали от меня, ступенек на пять выше, сотней футов дальше; черная юбка, поднявшаяся на коленях, открывает очень красивые ноги. Она молода. У нее каштановые волосы глубокого, насыщенного оттенка. Глаза светлые: на таком расстоянии мне трудно различить цвет. Одета просто. Ей меньше тридцати. На ней темно-зеленое пальто, а помада пурпурная. Губы полные, тонкий нос с легкой горбинкой, глаза умело накрашены.
Я знаю ее.
Я провел три прошлых ночи в своей комнате с нею. Она; та самая. Захваченная, она пришла ко мне; захваченный, я спал с нею. В этом я уверен. Завеса в памяти приокрылась, я вижу ее стройное тело нагим на моей постели.
Как же я могу это помнить?
Слишком сильно, чтобы быть иллюзией. Ясно, что мне позволено помнить это по неизвестным мне причинам. Я помню и больше. Я помню, как она тихо постанывала от наслаждения. Я знаю, что мое тело не предало меня в эти три ночи, и я не обманул ее желанья.