Пассажирка
Шрифт:
— Если бы это была Марта… — Лиза запнулась, но тут же с неожиданным спокойствием докончила: — Уж ее-то мне нечего бояться.
— Как прикажешь это понимать?
Лиза приободрилась.
— Бог мой! Я ей сделала столько хорошего. Не раз спасала жизнь. Я была для нее, — с горечью улыбнулась Лиза, — ангелом-хранителем. Этаким… лагерным ангелом-хранителем…
В ожидании ответа она отважилась поднять глаза. Но Вальтер, казалось, ничего не слышал. Он лихорадочно передвигал бутылки в баре. Наконец нашел нужную, наполнил рюмку, залпом осушил ее и сел в кресло, закрыв лицо руками.
— Я была добра к ней, Вальтер. — Голос ее задрожал.
— Ты была добра к ней… — повторил он, как показалось Лизе, с насмешкой.
— Ты не знаешь, ты понятия не имеешь, как трудно было оставаться доброй в том аду!
Вальтер брезгливо поморщился.
— Нельзя ли, — процедил он, — без литературщины?
— Би-Би-Си организовало тогда серию передач, которые начинались словами: «Говорит ад Европы — Освенцим», — как бы оправдываясь, сказала она.
Вальтер даже привскочил.
— Боже мой! Освенцим?
Лиза видела, как на лбу у него выступили крупные капли пота, и не могла выговорить ни слова.
— Освенцим? Именно Освенцим?.. Господи! — И затем бесстрастно, как чиновник, проверяющий анкету, он спросил: — Как ты попала в СС?
Лиза ответила не сразу. Она долго смотрела на него молча, а потом сказала:
— Я верила в Гитлера.
Вальтер сорвался с кресла.
— Ты верила? Ты'? Первый раз слышу! Когда мы познакомились…
— Тогда с этим было кончено. Для меня больше, чем для кого-либо другого.
— Потому что он проиграл?
— Потому что я познакомилась с тобой.
Он снова сел.
— Говори! Рассказывай все, о чем ты умолчала тогда. Говори!
Она выпила воды, потом взяла сигарету и долго искала спички, пытаясь медлительностью движений скрыть растерянность или, быть может, оттянуть свою исповедь. И, наконец, заговорила:
— Я вступила в СС в сорок третьем году. Я не знала… нет, вернее, знала, почему делаю это. Не знала только, во что это выльется… Я пошла туда, чтобы стоять на страже безопасности страны… Мне сказали… что я буду следить за ее врагами. Обергруппенфюрер Поль говорил: «Освенцим — болото, позор немецких концлагерей. Только лучшие из эсэсовцев могут оздоровить это болото». Я считала своим долгом пойти туда, где труднее всего. К словам об «оздоровлении» я отнеслась всерьез. В марте сорок третьего года я уже была в «аду Европы».
То, что я увидела… Обергруппенфюрер Поль… Нет, его слова о болоте не были метафорой. Там было именно болото. В буквальном смысле этого слова. И оно… воняло. За полкилометра от лагеря слышно было зловоние. Две уборные на тридцать тысяч человек… Весь лагерь превратился в сплошное отхожее место. Вонючая, жидкая грязь. Она была всюду. В бараках без полов. На лагерной улице. На поверочных плацах. В грязи валялись трупы. Потеки черного кала на ногах свидетельствовали о болезни. Дистрофия. Это… это было омерзительно. Невообразимо. У меня сжималось горло. Выворачивалось нутро. Меня предупреждали, что нельзя поддаваться жалости. Излишние предупреждения. Для жалости не оставалось места… Все… все другие чувства вытеснило отвращение. Когда я первый раз шла по лагерной улице в Бжезинке [3] единственное, о чем я думала… Но это было невозможно. Оттуда не было выхода.
3
Часть лагеря Освенцим.
Старшая надзирательница встретила меня приветливо. Сказала, что ей писали обо мне много хорошего, что она рассчитывает на мою честность и энергию и доверяет мне вещевой склад.
Вещевой склад… Лишь несколько дней спустя я поняла, какой трудный участок мне достался. Эти два барака — неподалеку от желез нодорожного тупика и крематория — стояли за пределами лагеря. Они были выделены. Но они… быть может, даже больше, чем самый лагерь, говорили о том, что такое Освенцим. Там, внутри лагеря, еще была жизнь. Отвратительная, как… жизнь
Старшая надзирательница лично повела меня туда. Мы отправились пешком, чтобы я могла побольше увидеть. Дорога разделяла два лагеря. Мужской и женский. Она шла параллельно железной дороге. Там стояли люди. Никто не пытался их построить. Они стояли как попало; некоторые даже сидели на земле, хотя был март. Казалось, они ждут чего-то. Тогда я еще не знала чего. Я думала, прибыл новый эшелон. Старик с белой бородой пел. Нет, это не было пение. Он выкрикивал не то молитву, не то песню и при этом вскидывал руки кверху… Это было ужасно. Я спросила старшую:
— Нельзя ли заставить его замолчать?
Она ответила:
— Пусть поет. Они тогда спокойнее пойдут туда… — и кивнула в сторону красного здания, похожего на завод.
К этому зданию подъезжали одна за другой машины с красным крестом.
— Увозят больных? — спросила я.
— Нет. Привозят лекарство. Универсальное лекарство от всех болезней. — Мне показалось, что старшая улыбнулась, но она тут же серьезным тоном продолжала: — Надзирательница Франц, раз вы не знаете, то мой долг сказать вам. Эти машины привозят газ «Циклон Б». — А так как я все еще не понимала, она холодно добавила: — Остальное вы узнаете от своих коллег… — И привела меня в барак, где мне предстояло работать.
Я увидела груды вещей, их разбирали женщины-заключенные.
— Вы начнете с того, что разгоните эту шайку, — сказала старшая. — Они все совершенно разложились. Надо заново создать команду.
На следующий день — это было воскресенье — я отправилась к баракам команд, работающих вне лагеря. Шел проливной дождь. Все заключенные убирали плац. Женщины накладывали грязь лопатами на носилки и несли за ворота. Бессмысленное занятие. Жидкая грязь стекала с носилок прежде, чем женщины успевали пройти полдороги. Я сказала об этом наблюдавшему за ними дежурному эсэсовцу. Он посмотрел на меня, как на полоумную. Потом загоготал: «Вы, видно, новенькая…»
Я приказала всем построиться. И когда они уже стояли в два ряда, подумала с облегчением: «Какое счастье, что мне поручили работу не с живыми, а с умершими». Таким смрадом несло от заключенных. Я помню этот запах до сих пор. Сегодня, в коридоре, когда она прошла мимо… я его снова почувствовала… Женщины, из числа которых я должна была отобрать себе работниц, были похожи на тени. Но они были все-таки живые люди, и они понимали: для них это последний шанс — работа под крышей. Они впивались глазами в мое лицо, когда я шла вдоль шеренги, взглядом умоляли обратить на них внимание. Но я их не видела. То есть не различала их лиц. Они были все одинаковы, возможно, потому, что у всех было одно и то же голодное выражение. А ее я заметила. Ее одну. Почему — не знаю. Она ничем не выделялась. Была так же худа, как все, из-под платка у нее, как у всех, торчали коротко остриженные волосы. Лицо ее, как у всех, покрывал пушок, который свидетельствовал о крайнем истощении. Но она не ловила моего взгляда. Смотрела прямо перед собой, может быть, даже на меня. Но так же, как я не видела их, она не видела меня. Впоследствии другие надзирательницы говорили про нее: «В глазах у нее как будто есть дно. И на этом дне совсем не то, что видим мы». Но тогда я еще этого не знала. Я заметила этот взгляд и заколебалась. Я не сразу велела ей перейти в шеренгу отобранных, а сперва заговорила с ней. Не знаю, почему я сочла нужным спросить, хочет ли она работать на вещевом складе. И тогда… тогда она на меня взглянула. Она как будто… вернула этот взгляд откуда-то издалека, посмотрела мне в лицо и сказала спокойно, не проявляя особой радости: «Jawohl, Frau Aufseherin». — «Вы знаете немецкий?» Эта мысль пришла мне в голову мгновенно. Она снова ответила: «Jawohl, Frau Aufseherin». А когда я ей сообщила, что она будет у меня писарем, то услышала эту же фразу в третий раз.