Паруса смерти
Шрифт:
К конвоирам присоединились мальчишки и собаки. Они не считали нужным хранить молчание, поэтому вхождение процессии в деревню получилось довольно шумным, можно даже сказать веселым.
Гостей подвели к самому высокому и «роскошному» на вид вигваму. Из него появился крупный и мрачный индеец. Его одежда отличалась от облачения прочих в выгодную сторону, можно было заключить, что он здесь вождь или что-то в этом роде. К вождю подбежал старик с серебряным кольцом в ноздре и заговорил по-своему — наверное, рассказывал ему о великой, небывалой
Пока старик болтал, Олоннэ позволил себе оглядеться. Ничего, пожалуй, особенного высмотреть ему не удалось. Эта деревенька мало отличалась от того, что ему приходилось видеть до этого. Примерно так же жили и охотники за черепахами, поселения которых он в свое время разорил во множестве. Смутил его немного лишь торчащий возле главного вигвама шест. Он возносил на пятнадцатифутовую высоту оскаленный человеческий череп.
Ибервиль проследил за его взглядом и сказал:
— Англичане называют это «веселый Роджер».
Наконец рассказ старика иссяк, и он, склонившись в полупоклоне, отошел в сторону. Заговорил вождь. Он был лаконичнее старика. Произнеся несколько фраз, он указал на тростниковую циновку у входа в вигвам.
Серебряная Ноздря объяснил:
— Лежать.
Потом извиняющимся образом помотал головой и поправил сам себя:
— Сидеть.
Пленники, разумеется, тут же выполнили это. Во-первых, спорить было бессмысленно, а во-вторых, давила усталость.
— Хорошо, что хоть связывать не стали, — прошептал Беттега.
Многочисленные охранники и не думали расходиться, они продолжали стоять в пяти шагах перед сидящими, наставив на них свои жутковатые копья. Причем не все острия были металлические. Большинство костяных.
Только Ибервиль хотел высказаться в том смысле, что ему желательно было бы знать, что именно с ними собираются сделать эти обнаженные молчальники, как вооруженный строй расступился, и появились три женщины. Одна пузатая, две другие нет, почему-то отметил про себя Олоннэ.
В руках каждая из них несла по широкому мелкому блюду, сделанному из черепаховых панцирей и наполненных едой. Когда перевернутые панцири были установлены перед каждым из пленников-гостей, те смогли рассмотреть, что именно им предложили.
— Пить, — сказал толмач, но тут же себя поправил: — Есть.
— Это какие-то моллюски, — сказал Ибервиль, осторожно прикасаясь пальцами к неаппетитной слизистой массе.
— Есть! — энергично потребовал Серебряная Ноздря.
Любой придворный при дворе Людовика XIV в мгновение ока сообразил бы, что именно за блюдо ему подано — свежие питательные устрицы, и начал бы их бодро поедать, даже в том случае, если бы не был голоден. Корсары были неосведомлены о гастрономических манерах высшего света, даже в резиденции
Судя по тому, как подгонял их толмач, он был очень удивлен их нерасторопностью в деле поедания лакомства. Видимо, устрицы считались изысканным блюдом не только в Лувре, но и в этой прибрежной индейской деревне, поэтому Серебряную Ноздрю задевала привередливость бледнолицых. Им дали самое лучшее, а они скривили свои поросшие грязными волосами физиономии.
Олоннэ показал пальцами на свой рот и сказал по-испански:
— Пить.
Толмач отрицательно покачал головой и резко парировал:
— Есть.
— Пока все не сожрем, ни капли воды не дадут, — подвел итог этому обмену мнениями Беттега.
— Я не раз слышал, что индейцы очень гостеприимны, — заметил Ибервиль.
Когда блюда были опорожнены, гостям действительно дали напиться. Потом препроводили в древесную тень, и голосом, не терпящим возражений, им было объявлено:
— Спать!
Глава десятая
Капитан Олоннэ был кошмаром испанских морей, но ему самому никогда не снились кошмары.
А тут…
Олоннэ — спящий — вдруг вскрикнул и резко принял сидячее положение. Огляделся. Увидел перед собой острия терпеливых копий. Беттега и Ибервиль были рядом. Причем второй не спал. Он даже спросил:
— Что с тобой? Что-то приснилось?
— Рожа Роже, — глухо и сухо ответил капитан.
— А-а, — протянул бельмастый друг, — а, кстати, где он? Неужели сбежал с Вокленом?
— Мне было бы это неприятно. Но Бог миловал, его застрелили в Пуэрто-Морено.
— Рад за него, — зевнул Ибервиль.
Олоннэ окончательно проснулся и снова попытался выяснить, что происходит вокруг:
— Сколько мы проспали?
— Я не сомкнул глаз. Беттега тоже долго не мог заснуть. Это у тебя железные нервы.
— А костер?
— Какой костер?
Неподалеку от главного вигвама лежала довольно большая куча сухих веток. Раньше ее не было.
— А, этот? Не знаю.
Проснулся Беттега. Открыл воспаленные глаза, морщась, ощупал распухшую руку. Хотел было что-то сказать по этому поводу, но раздумал.
— Чего-то они зашевелились, — заметил наблюдательный Ибервиль.
— Зашевелились? — прищурился Олоннэ.
— Да, пока мы спали, поселок напоминал кладбище, а теперь, посмотри, забегали.
— Осталось понять, к чему они готовятся — к празднику или к казни.
— Праздник лучше, — сказал Беттега. Это заявление не было попыткой пошутить, он говорил серьезно.
— Как бы там ни было, это оживление имеет к нам непосредственное отношение, — бросил реплику гасконец.
— Да, Ибервиль, да, и, судя по всему, очень скоро мы узнаем, какое именно.