Партия в преферанс
Шрифт:
Колдуном Пимена в глаза никто не называл, но за глаза и так и эдак костерили. И вера-то у него, дескать, другая.
— Какая другая? — заступалась за Пимена Колькина бабушка. — Такая, как у всех, только он старовер.
— Ты, Маня, набожный человек, а того не понимаешь… — С укоризной глядела на бабушку Маню въедливая Варька.
И начинался бесконечный спор: и воду-то он из одного колодца ни с кем брать не станет, и то, и это…
Колька слышал все это много раз.
Бабку Варьку он не любил и знал, что его бабушка — самый мудрый и добрый
Он помнил, как Пимен приходил к ним, высокий, с огромной седой, как лунь, бородой по пояс, в темной косоворотке — в другой одежде его Колька никогда не видел, — и пил чай, как степенно оглаживал свою бородищу и, не торопясь, рассказывал что-то.
— Мамк, жених-то твой, никак, опять в гости приходил? — балагурил дядька Федя. — Смотри, а то ещё жениться на тебе надумает.
Бабушка отмахивалась: придумает тоже на старости лет, людей смешить.
— Ну, ты зря, зря, — не отставал неугомонный Федя. — Человек он степенный, богатый, говорят. У него денег, — причмокивал он, — куры не клюют. Еще небось мешок керенок где-нибудь зарыт.
— Керенок, не керенок, — встревала Настя, — но золотишко точно прикопил. Еще с прежних времен осталось. Да и сейчас куда ему тратить, на своих дураков, что ли? Коз развел, во всей деревне столько не наберется, сколько у него одного, куры, корова, овцы. Мясо в город продавать ездит каждую субботу. Наша бригадирша сама лично его на колхозном рынке за прилавком видела. Куркуль! У него денег, как у дурака махорки.
— Это точно, давай, мамк, — поддерживал жену Федя, — вступай в законный брак, а мы твоими наследниками будем. А то пенсия у тебя — кот наплакал, всю жизнь двенадцать целковых, даром что в колхозе до кровавых мозолей работала.
Бабушка на сына не обижалась: мелет, сам не знает чего. Пил бы поменьше да на чужое не зарился, а то опять на прошлой неделе целый день на сеновале провалялся, а потом похмелиться у неё выпрашивал. К жене Насте он соваться боялся, да и не даст она, а мать все стерпит, пожалеет сына.
— Мамк, ну мозги поправить надо, — трясся, икая, Федя, — ты ж понимаешь…
Бабушка понимала, хотя сама больше рюмки — лафитничка, как называла небольшую граненую стопку, в жизни не выпивала. Разговоров про наследство не любила, даже лицом суровела. Чужого куска ей не надо. Наследники выискались! Свое надо копить.
Иногда к бабушке забегала и Маня-дурочка, младшая дочь Пимена.
— Батька не заходил? — Боязливо зыркая по углам круглыми глазами — боялась отца, тот не любил, когда она шаталась по деревне и при случае мог сурово наказать её, — она усаживалась пить чай, но все время была настороже.
— Посиди, Маня, посиди, — успокаивала её бабушка.
— Батька сердит, драться будет. — Она, как малый ребенок, прихлебывала чай из блюдечка и чмокала от удовольствия, грызя крепкими зубами кусок сахара.
— Он бьет тебя, Маняша? — с притворной
— Не-а, — помолчав, словно подумав, тянула Маня. — Ругается. Гришку бил, он деньги у бати украл.
— А какие деньги, Маня? — Варькины круглые, как у совы, глаза загорались от жадности. — Ты видала, деньги-то?
— Не, — мотала головой Маня. — Гришка в город к девкам поехал. И за мной скоро женихи приедут, — вдруг начинала быстро говорить она. — На тройках, да?
— Да, Маня, да, — успокаивала её Мария Федоровна. — Отца не бойся, скажи: у меня была, он не тронет.
После чая дурочка сидела на лавке и, раскачиваясь, как маятник, пела, вернее, гудела монотонным голосом:
— И папанькина нога, и маманькина нога…
Она никогда ни на что не жаловалась, не плакала, у неё никогда ничего не болело.
— Дураки живут долго, — поджимала губы Варька.
Балагур Федька оказался прав: Пимен и впрямь пришел свататься к Марии Федоровне. И серую суму принес, сшитую из грубого домотканого холста. Такие были у богомольных странников, которые иногда заходили в Ежовку.
Отказала бабушка Маня жениху.
— Не будем людей смешить, Пимен Иванович. У тебя своя семья, у меня своя. Так тому и быть.
Пимен сильно огорчился и не скрывал этого.
— Замуж не хочешь, тогда хоть деньги у меня на хранение возьми. — Он потряс тяжелой сумой.
— И деньги не возьму, — сказала бабушка.
— Нет, Маня, — заупрямился Пимен, — Христом Богом прошу, возьми. — Я тебе верю, случись что, ты моих дураков не обидишь. Помру я, Гришка-дурак найдет и все растащит. Если ты не примешь, пойду к Аграфене в Троицкое село, ей доверю.
Бабушка думала недолго.
— Послушай, Пимен Иванович, что я тебе скажу. Не ходи ты к Аграфене, она ведь не одна живет.
Мария Федоровна многозначительно замолчала. Чем дольше она молчала, тем сильнее хмурился Пимен.
— А зятек у нее, сказывают, — продолжала она, — чужого взять не побрезгует.
— Слышал про это, — вздохнул Пимен. — Но что же тогда делать-то, Маня?
— А вот я тебе и говорю. До сих пор Гришка до денег не добрался?
— Не добрался. Мелочь таскает.
— Бог даст, и потом не доберется. Иди, Пимен Иванович, спрячь туда, где лежали, да присматривай получше. Все и обойдется.
Пимен долго теребил свою седую бороду, а потом сказал:
— Ох, Маня, расстроила ты меня своим отказом, а ещё и озадачила. По-твоему сделаю, положу деньги, где лежали. Теперь я знаю, как ими распорядиться.
— Вот так-то лучше будет, Пимен Иванович, — с облегчением вздохнула Мария Федоровна.
После неудачного сватовства Пимен некоторое время к Першиным не заглядывал, а потом опять стал заходить чайку попить.
Любопытная соседка бабка Варька дрожала от возбуждения, до того ей было интересно узнать, что там произошло. Но бабушка Маня разговоров на эту тему не поддерживала, лицом строжела и замыкалась в себе.