Партия в преферанс
Шрифт:
Это продолжалось до тех пор, пока однажды Колька, озлобившись, не туранул его так, что драчливый красавец и про кур своих забыл.
— Похорохорься у меня еще, поори, — пригрозил петуху Колька, — я тебе и не так всыплю!
После выяснения отношений установилось шаткое перемирие. Петух оставил парня в покое, правда, в любой момент мог обостриться и начать новые боевые действия. Только теперь Колька не дожидался, когда он долбанет его пару раз до крови, а сразу, уловив перемену в настроении недруга, ставил зарвавшегося драчуна на место.
— Вздую! — грозно сулил он.
Петух воинственно бил крылом
Федя, Колькин дядька, скорый на расправу, прознав про петуха, хотел было его в суп отправить.
— Шею срублю, — воинственно настроенный по пьяному делу, пригрозил он. — Боец хренов!
— Не надо рубить, — просил Колька, вступаясь за своего противника. — Он только сначала клевался, а сейчас ничего, привык ко мне.
— И то дело, — тут же соглашался дядька. — Жалко, хорошая птица, боевая, сколько живу, такой не видел, вместо собаки держать можно. Все понимает! Я тут с Мишкой Шатуном спор держал, чей петух злее. Так куда!.. Наш ихнего за пять минут одолел, так наскочил, что Шатун своего задохлика еле отбил, иначе — хана производителю, хоть в суп ощипывай. Пришлось бы самому кур топтать.
Колька злорадствовал: Мишка Шатун, гроза всех деревенских пацанов, был справедливо наказан. Его петух с расклеванным до крови гребнем после схватки неподвижно лежал в траве, закатив глаза.
— Бутылку вот у Шатуна выспорил, как с куста снял, — продолжал хвастаться дядька Федя. — Не петух — орел! Может, претензия у него какая к тебе, это надо разобраться. Моих девок, — он имел в виду своих дочерей, Валю и маленькую Аннушку, — вроде не тиранит, не жаловались. А не уймется, так мы мигом…
Бабушка Маня, узнав про петушиные бои, рассердилась на сына.
— Ишь, выдумал что, петухов стравливать. Хуже малого ты, Федька, беда мне с тобой. С котом вон что недавно учудил…
Дядька Федя, чувствуя за собой вину, помалкивал. Он недавно, опять же по пьяной лавочке, трезвый разве такое придумает, — научил кота Барсика огурцы есть. Сидят оба на крылечке, Федя стопку за стопкой дергает и приговаривает только: дергунчик раз, дергунчик два, — да огурчиком закусывает. Барсик рядом сидит за компанию, не уходит, стопку, понятное дело, принять на грудь, как Федя, не может, кот он все-таки, а не загулявший колхозный тракторист, но огурцы из рук хозяина принимает, ест, и ест охотно. По всему видно, что они ему по нраву пришлись. Смотрит жадными глазами и только мурлычет от удовольствия.
— Проверено: соленые, малосольные и маринованные, только хрумкает, — радостно сообщил бабушке Мане Федя, расхваливая кота.
Та, как всегда, руками всплеснула:
— Обормот ты, Федька, как есть обормот, сил моих уже с вами не хватает. Да виданное ли это дело — кота огурцами кормить! Вот начнет он их прямо с грядки хрумкать, тогда сам поглядишь… Как ухаживать, так вас никого нету, а как хулиганничать, так живо поспеете. Ладно, Барсик только у нас будет огурцы жрать, а ну, как к соседям в огород заберется?! Пришибут кота. Это ж надо такое удумать!
— Ну-у, завела, и всегда-то я у вас кругом виноватый…
Подошедшая к этому времени Настя, Федина жена,
Оказывается, Федя, обкашивая траву возле пруда, что находился у них на усадьбе, перестарался и скосил куст ревеня.
— Черт его знает, — разозлился дядька. — Растет — здоровый, как леший, лопух и лопух.
— Ладно, — зловещим шепотом пригрозила Настя, — напеку я вам всем пирога с ревенем, напеку… У Людки-бригадирши весной еле выпросила корень, чтобы посадить. Разведу, думала, растение витаминное не хуже людей, а ты… Леший, передразнила она мужа. — Сам хуже лешего, когда нажрешься. Жди теперь, когда он отрастет, — опять запричитала Настя.
Федя схватил начатую бутылку и умелся с глаз долой от греха подальше.
— Ну, заели бабы, — жаловался он Кольке и Барсику, смачно хрустя зеленым лучком, припасенным на закуску. — Эка невидаль — ревень, сто лет бы его не видеть. Подумаешь, какой помидор!
Дядька своего племянника любил, кругом одни бабы, а тут мужик растет!
— Я Федя, а ты по батьке тоже — Федорович. Тезки мы с тобой.
— Это когда он ещё Федоровичем-то будет, — вздыхала бабушка. — Сколько воды утечет.
Незадачливая судьба дочери Тамары, Колькиной матери, не давала ей покоя, одна ведь сына-то ростит, одна, поди, как тяжело. На людях бабушка Маня никогда виду не подавала, что переживает за любимую дочь, но болело сердце, болело. Тамара — красавица, умница, а с мужем вот развелась, и о новой семье слышать не хочет.
— Есть у меня семья: сын и я, никого нам больше не надо.
Бабушка Маня больше других внучат отличала Тамариного сына, который каждый год приезжал на лето в Ежовку. Хороший мальчик растет, не балованный, смышленый, уважительный, озорует вот только иногда, но ведь мал еще, кто в его возрасте не озоровал.
А с петухом Колька в конце концов поладил.
— Ну что, куриные мозги, будешь драться, отправят тебя под топор, — говорил Колька петуху, когда тот по привычке припускался за ним.
Петух останавливался, словно понимал, о чем речь, и, кося злобным маленьким глазом, боком отскакивал в сторону.
— Претензия, не претензия, а придется тебе, мил-человек, — повторял Колька часто слышанные от бабушки Мани слова, — посмирнее быть, ишь, разбегался.
Сейчас, стоя в безмолвной темноте, Колька даже голос своего противника был рад услышать. Родной все-таки петух, не чужой! Вот и не страшно совсем стало, улыбнулся он.
В этот момент со стороны деревни донесся девичий визг и басистый хохот. Парни с девками гуляют, далеко слышно. У Баскаковых на скамейке собрались. Значит, ещё кто-то не спит, совсем обрадовался Колька. И решился.
— Жди меня здесь, только, гляди, не уходи никуда, — сказал он Славику и свернул с дороги к Пименову дому.
— Ага, — не попадая зуб на зуб и стараясь унять непонятно почему начавшуюся дрожь, выдохнул Славик.
Оказывается, одному оставаться было ещё страшнее, чем идти вместе с другом в проклятое место. Он был уже готов кинуться за Колькой, пока тот был рядом, всего в нескольких шагах, но беззвездная ночь, как злая волшебница, словно приковала его к тому месту, где стоял. Он не мог двинуть ни рукой, ни ногой. А ещё говорят, что нет колдунов на свете… На свете, может, и нет, а здесь, у Пимена, наверняка водятся.