Пароль «Dum spiro…»
Шрифт:
— Иван! Не стреляй!
— Не буду. Не буду, гад, не буду! — и ударил ножом.
— А где твой «крестник», Сема?
Пеккеля нигде не было. Митя-Цыган видел, как майор споткнулся и упал. Лишь на третий день, возвратившись в лагерь, мы нашли его труп, уже припорошенный снежком.
Были жертвы и среди польских партизан. Погибло восемь бойцов. Как жил, так и умер героем Метек.
Телохранитель Ольги, бессменный связной, общий любимец — Метек, Мстислав Конек, прикрывая наш отход, держал оборону вместе с отрядом Гардого и погиб.
Он навеки остался на одном из безымянных склонов Бескидских гор.
ГОЛОС
15 января нас застало в Явоже. Местные гурали встретили отряд как старых добрых знакомых.
К вечеру подморозило. Я вышел во двор. С востока глухо докатывался гул артиллерийского боя. И не заметил, как рядом вырос Евсей Близняков:
— Товарищ капитан, товарищ капитан! Ольга зовет. Говорит: важное сообщение.
Я — в хату. Ольга сияет: вести хорошие. Протянула наушники. Я сразу узнал чеканный, торжествующий голос Левитана. Освобождена Варшава. Наушники наполнились грохотом, праздничными залпами: Москва салютовала Варшаве, солдатам-освободителям.
В тот же вечер Ольге удалось поймать Киев. Передавали обращение Совета Народных Комиссаров Украины к президенту Крайовой Рады Народовой Болеславу Беруту. Оно мне показалось настолько важным для пропагандистской работы, для наших дальнейших контактов с местным населением, что я занес его в свой блокнот. Привожу это обращение по своей записи.
«Просим принять сердечное поздравление от украинского народа, который вместе с польским народом торжествует по поводу освобождения славной столицы Польши — Варшавы.
Мы счастливы, что наша Красная Армия вместе с Войском Польским почти полностью освободила польскую землю от немецко-фашистских захватчиков.
Приближается день, когда знамя свободы заалеет над всей польской землей… В борьбе и страданиях этой войны славянские народы ясно поняли, что, объединенные вместе, они всегда будут неодолимым препятствием для немецко-фашистских захватчиков, которые стремились поработить всех славян и уничтожить их.
Украинский народ в тяжелый период немецкой оккупации особенно хорошо понимает страдания братьев поляков, на протяжении пяти лет пребывавших под ярмом немецко-фашистских захватчиков.
Выражением нашего сочувствия благородному делу возрождения свободной, независимой, демократической Польши, залогом укрепления искренних, дружеских отношений между польским и украинским народами пусть станет наш скромный дар героическому населению Варшавы, а именно: 900 тысяч пудов зерна, 9 тысяч пудов подсолнечного масла, 6 тысяч пудов сахара, 300 пудов сухофруктов для детей.
Украинский народ с радостью несет польскому народу свой дар, который — пусть в малой мере — будет содействовать быстрейшему залечиванию ран, причиненных оккупантами, восстановлению Польши.
Пусть крепнет навсегда наша дружба!»
Я приказал собрать всю группу для политбеседы. Коротко передал сообщение Совинформбюро, поздравил разведчиков с освобождением Варшавы. Затем зачитал только что записанное обращение Совета Народных Комиссаров Украины.
…900 тысяч пудов хлеба, 6 тысяч пудов сахара… Кто из нас не знал, как нужен был каждый пуд зерна, каждый килограмм сахара разоренной войной Украине. Так поступить мог только настоящий друг.
Я видел, как светлели лица Евсея, Мити-Цыгана, Отченашева. Да и как не гордиться такой Родиной, армией, несущей другим народам не гнет, а свободу, хлеб — голодающим.
Я знал, впереди бои не только с гитлеровцами, но и с националистическими бандами — заклятыми врагами новой Польши, Советского Союза,
На рассвете мы оставили Явоже.
ТРЕТИЙ…
«В селе Бесина в расположении отряда задержан гр. «Янков» родом из Равы-Русской. Во время допроса показал…»
Бесина. Большое село в Бескидах. По кряжистому склону, покрытому редкими деревьями, до самой долины спускаются, как стадо овец, белые домики гуралей. «Козлувска валька», которая могла так печально кончиться для группы «Голос», послужила нам суровым предупреждением.
В Бесине, куда мы, уставшие от трудного перехода, добрались в полночь, я разместил отряд в нескольких хатах на околице села, поближе к горному подлеску. Выставил заставу с приказом: всех подозрительных задерживать.
Через час прибегает боец. Докладывает: какой-то человек добивается встречи с командиром. Вскоре задержанный в сопровождении Андрея (Жениха) уже стоял передо мной.
Продолговатое лицо, вдоль левой щеки глубокий шрам. Маленькие цепкие глаза так и прикипели ко мне. Молча рассматриваем друг друга. У Янкова (так назвал себя задержанный) — лагерные ботинки на деревянных колодках да старый пиджачок с чужого плеча. На вопросы отвечает охотно, с подробностями. Родом действительно из Равы-Русской. Украинец. В прошлом батрачил на панском фольварке, а после объединения западных земель с Советской Украиной стал обрабатывать свою землю. Под Харьковом попал в окружение, потом — плен, лагерь. Где только не побывал! Насмотрелся такого, что будет помнить до самой смерти. В Бесине уже скоро месяц. Тут его каждая собака знает.
Приглашаем солтыса. Это наш, проверенный человек. Подтверждает: так оно и есть, все чистейшая правда. В Бесину Янков пришел весь побитый, больной, обессиленный. Одна вдовушка его приютила. Как только оправился, стал помогать по хозяйству; за все хватается. Мужик деловой. Все допытывался, как ему попасть к партизанам.
Янков и себе:
— Возьмите в отряд, товарищ командир. У меня со швабами давние счеты.
Что делать? Павлов в одной из радиограмм предупреждал: новых бойцов принимать в исключительных случаях. А что, если Янков говорит правду? Может, он и есть то самое «исключение»? Вызвал Абдуллу.
— Вот тебе, шеф-повар, помощник. Вместо Курта Пеккеля. Временный. До первого боя.
Янков обрадовался, стал благодарить.
Не прошло и часа — смотрю: Семен Ростопшин. Только что из разведки. На лице — тревога.
— Товарищ капитан, что это за тип крутится возле кухни?
— Вроде, — говорю, — наш, из лагеря бежал. Хочет вступить в отряд.
— Что-то мне, товарищ капитан, это «пополнение» не по душе и — поверьте — не без основания. Разрешите, потолкую с ним в вашем присутствии.
Абдулла со своим нехитрым хозяйством расположился через улицу. Мело. Колючий снег обжигал лицо. Тревога Ростопшина передалась и мне. Янкова мы застали за работой. Чистил картошку. Ростопшин подошел к нему, минуту-другую присматривался, что-то припоминая, и неожиданно спросил.
— Ты, говорят, сбежал из лагеря?
— Было дело.
— А когда именно?
— В ноябре.
— Не с тобой ли мы встречались в августе в отряде Хитрого?
— Не знаю никакого Хитрого.