Пароль «Dum spiro…»
Шрифт:
«… В районе Макув-Подгалянски — Мысленице располагался 2-й большой партизанский край. Там действовали: отряд имени Варыньского под командованием Тадека (Т. Грегорчика), батальон Армии Крайовой под командованием Гардого (Герард Возница), советский отряд под командованием полковника Калиновского и советская десантная группа капитана Михайлова (Е. Березняк).
Одно из самых тяжких испытаний выпало на долю батальона Гардого и группы капитана Михайлова.
10 января 1945 года значительные силы немцев окружили большой лесной массив. Командиры
Ночью вышел из окружения отряд имени Варыньского (Тадека), а 12 января немцы начали наступление со стороны Гарбутовице. В нескольких местах немцам удалось прорвать оборону партизан, они ворвались в расположение отряда Гардого и советской группы Михайлова (Березняка).
Гардому и Михайлову пришлось организовать круговую оборону. В этом бою особенно отличилась советская группа…
Немцы потеряли 92 убитыми, 120 ранеными».
Мне эта страница напомнила самый счастливый и самый драматический день для группы «Голос».
В ночь на 12 января мы с Гардым проверяли усиленные дальние дозоры. Тогда нам еще не было известно, что весь огромный лесной массив Подгале окружен плотным кольцом гитлеровцев, но «гостей» мы ждали.
В начале января Павлов настойчиво предупреждал:
«По имеющимся данным, гитлеровцы готовят карательную экспедицию против партизан в районе Кракова. Примите меры предосторожности».
О скоплении карателей в районе Бескид сообщил и Гроза.
Ночь и рассвет прошли спокойно. Мы с Гардым сняли дальние дозоры. Выставили ближние. Я забрался в свою землянку. Приказал разбудить в 14.00, с наслаждением растянулся на нарах и тут же уснул, словно провалился.
— Товарищ капитан, товарищ капитан! — слышу сквозь сон ликующий голос Близнякова. Открываю глаза: у Евсея счастливая улыбка до ушей. — Началось, — говорит, — товарищ капитан! Началось. Только что Ольга приняла радиограмму: войска 1-го Украинского фронта перешли в наступление.
Мы — на «улицу». Хлопцы обнимаются, смеются, пляшут. Пахнет чем-то вкусным. Абдулла со своим подручным майором колдуют над котлом. Рядом Митя-Цыган. Стоит, широко расставив пружинистые ноги. Щурится от ярких солнечных лучей и такого же яркого, ослепительного снега. Глаза у Мити — веселые, сияющие: праздник.
Наступление… Все эти трудные недели, месяцы мы жили ожиданием, работали на этот день. И у Гардого уже знают. От него связной:
— Пан поручник ждет с обедом «по случаю».
Возвращаюсь в землянку побриться. Неторопливо намыливаю щеку. И вдруг землянка вздрогнула от взрыва. Как был — с намыленной щекой — выскочил наружу.
— Ложись, капитан!
Падаю, чертыхаясь, в снег. Глубокий, рыхлый. Тут же залаял пулемет. По голосу узнаю — крупнокалиберный, «собака», как мы их называли.
Каратели поливают свинцом каждый метр. Место дислокации, хоть и неровное, покатое, простреливается со всех сторон. Пока спасают ели и буки. Но удержать
— Товарищ капитан, разрешите.
Это Ростопшин. С полуслова понимаем друг друга.
Сильный рывок — и Семен за бруствером траншеи, катится к дереву, затем, оставляя за собой глубокий след, ползет на частый, назойливый лай пулемета.
…Я приказал всем сосредоточиться для прорыва, когда по цепи передали:
— Товарищ капитан, Ростопшин захватил пулемет. Бьет по флангу. Там дыра образовалась.
— Дмитрий, Абдулла — к Ростопшину! Отченашев, предупредите Гардого. Не спускайте глаз с Пеккеля. Рации — к выносу.
В бинокль хорошо видны перебегающие от дерева к дереву фигуры в белых маскхалатах. Бойцы стреляют метко, берегут патроны. К тому же научены бить наверняка. Падают белые фигурки, но их не становится меньше. Зимний лес кишит карателями. Нахально лезут. Уверены: нам — крышка. Автоматные очереди с шипением вонзаются в снег. Сумеем ли продержаться до ночи?
А соседи — молодцы. Тоже не растерялись.
— Пан капитан, пан капитан! — горячий шепот рядом. Гардый. И как ему удалось проползти под таким плотным огнем? — Товажиш Михайлов, уходите с группой. Мы вас прикроем.
Уходить! Другого выхода нет. Именно теперь, когда началось наступление, «Голос» особенно нужен Центру. Он не имеет права, не должен замолчать.
Обнимаю Гардого. Мы крепко подружились с ним за последние два месяца. А слов нет. Что можно сказать другу, готовому грудью заслонить тебя?!.
Гардый подсказал путь к отходу: еще выше, в горы, в труднодоступный для карателей, каменистый, изрезанный холмами район Бескид. Туда вела еле заметная, припорошенная свежим снежком тропа. Солнце спряталось за тучами. Это нам было на руку.
Гитлеровцы продолжали поливать огнем позиции польского отряда и наш лагерь. Гардый с небольшой группой смельчаков отстреливался, каждый раз меняя позиции, перебегая из траншеи в траншею. А в это время его хлопаки уходили в брешь, пробитую Ростопшиным, вслед за бойцами нашей группы.
Поднялись на вершину. Сделали привал. Мне доложили, что потерь почти нет. Только исчез Курт Пеккель и слегка ранен Ростопшин.
— Где Семен?
— Здесь я, товарищ капитан, — ответил голос из темноты.
— Спасибо, Семен, выручил. Как рана?
— Та-ак, царапина. До свадьбы заживет. Вот, товарищ капитан, возьмите. На память о Козлувке.
На широкой ладони Ростопшина лежал именной, в белой костяной оправе «вальтер-9».
— Расскажи, Сема, как тебе удалось с пулеметчиком поладить?
— Ползу, значит. Снег набивается в рукава, тает. Стало жарко. Перевалил, не поднимая головы, через бугорок, скатился в лощинку и — замер. За буком — гитлеровец в маскхалате. Вскинул автомат. Но я его опередил: уложил первым выстрелом. Ползу дальше. Смотрю: эсэсовец — на снегу четко выделяется его офицерская кокарда — припал к пулемету. Почуяв неладное, рывком обернулся: