Париж
Шрифт:
– Мадам?
– Больше не приходи сюда. Передай своей кузине, что ее услуги нам также не понадобятся. А теперь – вон!
Луиза развернулась, распахнула дверь и указала на выход. Девушка беспомощно обернулась к Люку.
– В этом нет никакой необходимости, Луиза, – сказал тот.
– Мы с тобой договорились, – ответила Луиза. – Ты должен держать свое слово. – Потом она опять взглянула на Бернадетту. – Уходи.
На этот раз Люк промолчал.
Когда девушка ушла, Луиза посмотрела на него. Она больше не злилась, но ей стало грустно.
– Как ты мог предать
– Но это же такая мелочь.
– Для меня это важно. Кого еще ты снабжаешь? Мне нужно знать.
– Только Бернадетту. Она нюхает кокаин уже много лет. Но она не наркоманка, она себя контролирует.
– Значит, все эти годы ты обманывал меня.
– Я же сказал: это только с Бернадеттой.
– Я уже не могу доверять тебе, Люк.
– Можешь.
– Нет. – Луиза помотала головой. – Не могу. – Она вздохнула. – Ты тоже больше не приходи сюда, Люк. Не приближайся к моим девушкам.
– Не говори со мной так, Луиза. Я нужен тебе.
Луиза ответила не сразу. Она в нем давно уже не нуждалась, но не сказала этого.
– Все свои долги я тебе давно уже вернула. Ты очень сильно обидел меня. Не хочу тебя больше видеть.
– Главное – не забывай платить мне, – напомнил он.
– Я не собираюсь больше тебе платить.
Луиза заметила, как его рука дернулась к бедру. Она вспомнила, что иногда Люк носил при себе кинжал. Но он ничего не вынул из кармана, и Луиза решила, что у него просто осталась привычка так реагировать, когда его что-то злит.
– Плати мне, – процедил он, – или пожалеешь.
Потом он ушел.
Придется теперь искать двух новых девушек, подумала Луиза.
В июне забастовки прекратились. После этого Макс Ле Сур мало виделся с отцом. Все долгое лето и часть осени каждый из них занимался своими делами. По воскресеньям Макс заходил к родителям в Бельвиль. Мать обычно бывала дома, а отец в это время неизменно отсутствовал. Тем не менее Макс не терял надежды его застать.
Для молодого Ле Сура это было тяжелое время, и не только из-за разлада с отцом. К концу лета стало казаться, что Жак, по-видимому, был прав.
Поначалу, правда, стратегия партии выглядела мудрой. Забастовщики согласились на условия, предложенные правительством, и вернулись к работе. Даже работодатели хвалили партии и профсоюзы за проявленную ответственность. Более того, новые условия значительно улучшили жизнь трудящихся. «Это исторический прогресс», – могли смело заявлять профсоюзные деятели. Они завоевали благодарность и уважение.
Но идиллия продолжалась недолго. Через считаные недели работодатели стали понемногу отбирать у трудящихся права, которых те добились в результате всеобщей стачки. Заглядывая в будущее, Макс видел, что скоро все вернется примерно к тому же, что было раньше.
За пределами Франции было неспокойно. В июле испанская армия при поддержке католических и правых сил восстала против правительства, после чего в Испании началась гражданская война. Фашистские Италия и Германия посылали восставшим боеприпасы и вооружение. Во Франции социалистическое правительство
А в августе в Германии нацистский режим провел Олимпийские игры с таким размахом, что весь мир смотрел и рукоплескал. В Играх символически позволили принять участие германскому атлету, у которого отец был евреем. Но хотя мировой прессе и тысячам гостей Олимпиады достаточно было оглянуться вокруг, чтобы увидеть, что представляет собой нацистский режим на самом деле, пышность и красота Игр совершенно заворожили их. Они не хотели ничего знать, как и предсказывал старый Жак Ле Сур. Фашистский режим Гитлера пропагандировал себя очень успешно.
Так чего же мы добились, задавался вопросом Макс. И отвечал: ничего. Марксистское движение предано, шанс совершить революцию потерян, их враги стали сильнее, чем когда-либо.
Он ошибался. Его отец был прав. И что теперь ему делать?
В первое воскресенье октября Макс, как обычно, зашел к родителям. Отца, как водится, не было, и он поговорил матерью. Но вместо того чтобы к вечеру уйти, Макс задержался допоздна.
В шесть часов домой вернулся Жак.
– О, ты еще здесь, – обронил он, однако не ушел снова.
– Я пришел попрощаться, – сказал Макс. – Не хотел уезжать, не увидевшись с тобой.
– Уезжать? – нахмурился отец. – Куда ты собрался?
– Сейчас набирают интернациональные бригады, чтобы сражаться против Франко и его фашистов в Испании.
– Слышал.
– В пятницу я сходил на собеседование. Ты ведь знаешь, наверное, что Париж – центр по набору добровольцев в интербригады. Поскольку я член Компартии, меня записали сразу же. Всех остальных дополнительно проверял офицер русской разведки. – Он хмыкнул. – Я был бы рад ответить на вопросы НКВД, но мне не повезло.
Его отец уловил в его словах нотки недовольства при упоминании России, но ничего не сказал.
– Ну почему ты не хочешь поехать туда как корреспондент? – спросила Макса мать.
– «Юманите» там больше не нужны корреспонденты. И вообще я хочу сражаться. – Мать промолчала, и Макс повернулся к отцу. – Я должен поехать туда, ты сам знаешь.
– Знаю.
– Этим летом ты был прав. Я ошибался.
– Ты все равно ничего не мог бы изменить. Это не твоя вина.
– Нет. Но тем не менее… – Макс вздохнул. – Я хотел извиниться перед тобой.
Отец коротко кивнул. Потом неловко обнял сына.
– Возвращайся, – сказал он.
Глава 24
То была эпоха надежды. Эпоха рационализма. Рассвет Свободы, Равенства и Братства. Время единения всех людей.
А затем настало время Террора.
Когда начался XVIII век, во Франции все еще восседал на троне властный и грозный аристократ король-солнце. Долгое правление его наследника, Людовика XV, привело к финансовому коллапсу, но будущие поколения надолго запомнили присущую тому столетию блестящую роскошь.