Шрифт:
Есть, однако, еще и другой, имя которого никогда не бывает произнесено, ибо он изгнанник, прогнанный и с Неба, и из Ада, проклятый как среди Высшего Бытия, так и в земной юдоли. Имя его вычеркнуто из всех книг и списков, а изображение его уничтожено везде, где люди воздавали ему честь. Он — пария и способен пробуждать наивысший страх, по его повелению мертвые могут восстать из гробов и даже само Солнце погасит свой блеск.
Это — так называемый «последний запрещенный» абзац из «Кодекс Ватиканус А», книги, появившейся в 1516 году и также «запрещенной» до 1926 года, когда она появилась вновь в Париже, изданная небольшим тиражом (без последнего абзаца). Единственный не подвергнутый цензуре экземпляр «Кодекса» ныне хранится в тайниках Библиотеки Ватикана.
ЖЕНА
ТАИНСТВЕННАЯ НОЧНАЯ ПРОГУЛКА НА ЯХТЕ.
Грейнитхед, вторник. Сегодня с утра вертолеты
береговой охраны патрулировали залив Массачусетс между
Манчестером и Ноаном, разыскивая жену мистера Джеймса
Гулта III, строительного предпринимателя из Грейнитхед,
которая вчера вечером вышла из дома, одетая только в
прозрачную ночную рубашку. Миссис Гулт,
сорокачетырехлетняя брюнетка, около половины двенадцатого
вечера доехала на личном автомобиле к пристани Грейнитхед,
затем вышла в море на сорокафутовой семейной яхте
«Патриция».
— Моя жена — опытный моряк, — заявил Гулт, — и я не
сомневаюсь, что в нормальных обстоятельствах она способна
одна управлять яхтой. Но тут обстоятельства явно были не
нормальные, и я крайне обеспокоен за ее безопасность.
Мистер Гулт заявил, что между ним и женой не было
никакой ссоры, и что ее исчезновение для него является
«полнейшей загадкой».
Лейтенант Джордж Робертс из береговой охраны Салема
сказал: «Мы проводим систематические поиски, и если это
только возможно, мы наверняка найдем „Патрицию“.
1
Я внезапно открыл глаза, не будучи при этом уверенным, спал ли вообще. Что это, продолжение сна? Было так темно, что у меня вообще не было уверенности, открыты ли у меня глаза. Постепенно я начал различать фосфоресцирующие стрелки антикварных часов: две зеленые стрелки, тлеющие зеленым светом, будто глаза враждебного, хоть и бессильного демона. 2:10 холодной мартовской ночи на побережье Массачусетса. Но мне пока еще было непонятно, что же меня разбудило.
Я лежал неподвижно, затаив дыхание и вслушиваясь, один-одинешенек на огромном колониальном ложе. И слышал я только ветер, шумно пытающийся пробраться через окно. Здесь, на полуострове Грейнитхед, где только сотни миль темного, бурного моря отделяли мой дом от побережья Новой Шотландии, ветер не прекращался никогда, даже весной. Он всегда имелся в наличии: упорный, порывистый и сильный.
Я напряженно вслушивался, как человек, все еще отчаянно не привыкший к одиночеству; как жена бизнесмена, оставшаяся в одиночестве дома, в то время как муж поехал по делам. Я весь превратился в слух. А когда ветер неожиданно налетел с новой силой и сотряс весь дом, а потом так же неожиданно стих, мое сердце забилось быстрее, задрожало, а потом замерло вместе с ветром.
Стекла в окне зазвенели, неподвижно застыли, потом опять задребезжали.
Потом я что-то услышал, и, хотя звук этот был едва уловим, хотя я его воспринял больше нервами, чем ушами, я узнал его сразу и вздрогнул, как если бы меня ударило током. Именно этот звук меня и разбудил. Монотонный и жалобный скрип моих садовых качелей.
Расширенными глазами я уставился в темноту. Фосфоресцирующие демонические стрелки встретили мой взгляд. Чем дольше я на них смотрел, тем больше они напоминали мне глаза демона, а не часовые стрелки. Я хотел было спровоцировать их, чтобы они шевельнулись, подмигнули мне, но „глаза“ не приняли вызова. А снаружи, в саду, все еще раздавалось монотонное скрип-скрип, скрип-скрип, скрип-скрип…
Это всего лишь ветер, подумал я. Это ветер, не так ли? Наверняка. Тот самый ветер, который ночи напролет пытается забраться в мое окно. Тот самый ветер, который так громко лопочет и шумит в камине моей спальни. Но тут я осознал, что еще никогда ветер не раскачивал садовые качели — даже в такую бурную ночь, когда я отчетливо слышал, как вырванный из дремоты северный Атлантик беснуется в полутора милях отсюда, ударяя в скалы пролива Грейнитхед, и как в деревеньке Грейнитхед рассохшиеся садовые калитки аплодисментами вызывают его „на бис“. Качели были исключительно тяжелыми; они представляли собой
Скрип-скрип, скрип-скрип, скрип-скрип раздавалось непрерывно, заглушаемое ветром и отдаленным ревом океана, но ритмично и выразительно; в это время стрелки часов передвинулись на целых пять минут, будто демон склонил голову.
Это психоз, сказал я себе. Кто это станет качаться на качелях в 2:20 ночи? Во всяком случае, это какого-то рода безумие. Вероятнее всего, просто депрессия, о которой говорил доктор Розен; искажение восприятия, нарушение психического равновесия. Через это проходит почти каждый, кто потерял близкого человека. Доктор Розен говорил, что я, возможно, буду переживать ужасное ощущение, что Джейн все еще жива, что она все еще со мной. У Розена были такие же галлюцинации после смерти его жены. Он видел ее в супермаркетах, как она отворачивается и исчезает между стойками. Он слышал, как она включает миксер в кухне, и тут же бросался к дверям кухни, но там уже никого не было, лишь блестели чисто вымытая посуда и утварь. Наверняка то же и с этим моим скрипом, который мне так упорно слышится. Он кажется совершенно реальным, но он всего лишь галлюцинация, следствие эмоционального потрясения, вызванного неожиданной потерей близкого человека.
И все же скрип-скрип, скрип-скрип, скрип-скрип, и так без конца. И чем дольше это длилось, тем труднее мне было верить, что это только слуховая галлюцинация.
Я же рассудительный и взрослый человек, сказал я себе. За каким дьяволом мне надо вылезать холодной ночью из теплой, удобной постели и подходить к окну, чтобы увидеть, как мои собственные садовые качели качаются в порывах мартовского ветра?
Но… если там, на дворе, кто-то есть? Если кто-то качается в моем саду, так, как раньше качалась Джейн, схватившись за цепи высоко поднятыми руками, с головой, откинутой на спинку, и закрытыми глазами? Ну и что, если там кто-то есть? Мне-то чего бояться?
Ты на самом деле думаешь, что там, во дворе, кто-то есть? Ты на самом деле веришь, что кому-то захотелось перелезать через ограду и продираться сквозь заросший сад лишь затем, чтобы сесть на старые, ржавые садовые качели? В темную, бурную ночь, холодную, как соски грудей колдуньи, когда ртутный столбик упал до нуля по Цельсию?
Возможно. Все же признай, что это возможно. Наверняка кто-то возвращался из деревни по Аллее Квакеров, кто-то пьяный, или просто подгулявший, или замерзший, или просто какой-то бедолага. Наверняка этот кто-то увидел качели и подумал: прекрасно было бы покачаться; поэтому начхать на холод и на то, что могут прихватить на „горячем“.
Только кто бы это мог быть? Вот загадка, подумал я. На Аллее Квакеров стоял еще один дом. Дальше дорога сужалась, превращалась в крутую, поросшую травой тропинку для верховой езды, и зигзагами спускалась вниз, на берег Салемского залива. Путь был каменистым и неровным, почти непроходимым даже днем, не говоря уже о ночи. К тому же этот последний дом зимой почти всегда пустовал, по крайней мере, так я слышал.
Это мог быть Томас Эссекс, старый мизантроп в кавалерийской шляпе с широкой тульей. Он обитал в развалившейся рыбачьей хижине рядом с Кладбищем Над Водой. Иногда он прохаживался здесь, напевая и подпрыгивая, а однажды заявил Джейн, что может подманивать рыб свистом. Больше всего они любят „Лиллибуллеро“, заявил он. Еще Томас умел жонглировать складными ножами.
А потом я подумал: он чудак, это правда, но он стар. Ему по меньшей мере шестьдесят восемь. Что делать такому старикану на моих качелях, да еще в два часа ночи в такую погоду?
Я решил, что не буду обращать внимания на этот скрип и попытаюсь заснуть. Натянул до ушей теплое домотканое одеяло, свернулся в постели, закрыл глаза и попробовал глубоко дышать. Если бы Джейн еще была со мной, она наверняка заставила бы меня выглянуть в окно. Но я был слишком измучен. Измучен и страшно нуждался в сне. После того несчастья я спал самое большее по четыре-пять часов в сутки, чаще еще меньше, а завтра мне нужно было рано встать, чтобы встретиться за завтраком с отцом Джейн; затем я хотел заглянуть на площадь Холкок к Эндикотту, где выставляли на продажу коллекцию редких маринистских гравюр и картин, на которые стоило посмотреть.