Пари (сборник)
Шрифт:
– Неа. Не сделаешь. А животные умрут.
И вот что любопытно. Я понимаю, что надави я сейчас на обоих детей какой-нибудь классической историей из жизни папы-рачка, мамы-рачка, детишек-рачков, то ползучие твари будут спасены. Помнится, в свое время именно так я спасла кротячье поголовье на даче родителей. Но мне не хочется. Мне не знаю чего хочется. С одной стороны, мне все еще жаль раков. С другой стороны, хочется, чтобы дети решили сами. И чтобы в решении их были не только единомоментные эмоции: ах, жалко бедных маленьких
Ага. Но жара, морской воздух и нега способствуют многохотению.
– Ладно. Я не буду делать бусы, – решает мальчик. – Пойду отпущу своих на волю. Пусть размножаются и доживают свой век.
Облегчение, радость, почти восторг… Немного самолюбования, конечно. Собственное милосердие – всегда причина самолюбования.
– Только моих не трожь! И ты меньше меня собрал, понятно! – Девочка влетает на балкон. Злая. Капризная.
Думаю, она зла на то, что мальчик отобрал у нее возможность принять решение первой. Теперь ей деваться некуда. Либо настаивать на своем, либо рассчитывать на меня. На то, что я волей взрослого человека заставлю…
Нет. Я не буду. Сегодня я недобрая.
– Ну… Тогда давайте решать, где чьи рачки, – говорю я и пододвигаю к себе кастрюлю.
Рачки лупоглазят и машут клешнями, как будто сигнализируют: «Выбери меня, меня, меня». Но это все вранье и эмоции. Рачкам без разницы. Они просто хотят вылезти наружу. Те, которые еще живы.
– Вот этого точно я поймал, – мальчик вытаскивает первого.
– Хорошо. Тогда сделаем так. В эту миску, – ставлю глиняную чашку рядом с кастрюлей, – мы будем выкладывать тех, кому разрешим жить. А в кастрюле мы оставим тех, кому умирать.
Ага. Это уже другое. Это не отпустить – оставить. Это решение совсем иного порядка. Дети опешивают. Оба.
Девочка швыряет расческу на стол и снова выбегает вон. Включает музыку на полную громкость.
Мы с мальчиком долго спасаем рачков.
– Вот этот маленький. Он еще не вырос. Значит, пусть растет и размножается, – еще один рачок обречен на «жить».
– А этот красивый, – хватаюсь я за пятнистую раковинку. Житель раковинки норовит ткнуть в мой палец своим тельцем.
– А этот на бабушку похож…
Не знаю, чем крупный морской рак в сером панцире похож на бабушку, но соглашаюсь. Через пять минут в глиняной чашке больше половины ранее-обреченцев.
– Она не заметит, что мы больше взяли. Пусть. Пусть живут, – шепчет мальчик.
Однако в кастрюле, помимо уснувших, есть еще и живые. Довольно много. Мальчик грустно смотрит на них. Вздыхает хлипко. Шмыгает носом.
– Это ее раки. Ничего не поделать. Простите меня, раки, – вздыхает еще раз, не без рисовки. Но и не без искреннего сожаления.
– Ну тогда вперед – выпускай на волю тех, кого можешь.
Мальчик, счастливый, убегает. Даже
Девочка лежит на кровати, слушает музыку, нарочито громко подпевает. Делает вид, что не слышит, когда запыхавшийся мальчик сообщает, сияя улыбкой и ощущением значимости своего поступка: «Ой, как они разбежались все! Быстро-быстро. Хорошо, что мы их не убили».
Ложимся спать. «Зато я себе сделаю бусы из раковин, все обзавидуются», – бурчит девочка, засыпая.
Следующим вечером мы уезжаем. Собирались позже, но пришлось. В автобусе, довольные, веселые, разомлевшие от солнца, вспоминаем эти две недели. И абрикосовое мороженое, которое ели тоннами. И найденные на пляже чьи-то трусы. И лопнувший мяч. И юношу, который так многозначительно заглядывался на девочку…
– В школе расскажу всем, – мечтает девочка. – Хорошо отдохнули.
– А бусы! – Мальчик вскакивает и смотрит на нас с ужасом: – Бусы! Рачки!
– Забыла, – шепчет девочка…
– Забыла? Ты их забыла там, на балконе, в кастрюле? Да? Ты их там просто так уби… – Мальчик обреченно машет рукой и садится на место.
Ничего уже не поделать. Автобус медленно ползет в гору. Мальчик прилип носом к стеклу, глядит на море. Я сижу, читаю Гумилёва с айфона. Слушаю, как на соседнем сиденье плачет навзрыд девочка.
Кошкин дождь
Раз в год в городе идет кошкин дождь. Дождь идет только один раз в год. В последний вторник октября на закате.
Каждый последний вторник октября, когда солнце касается жарким боком тёмно-зелёного среза дубовой рощи, над городом вдруг появляется гигантская туча. Она медленно собирается из закатных отблесков, из стылой осенней измороси, затягивает небо и замирает, чтобы пролиться волшебным дождем.
Кошки. Разные. Синеокие и в тёмных очках. Перламутровые и в крапинку. Раскрашенные под хохлому и в ситцевый цветочек, в шотландскую клетку и с кружевными воротничками на пушистых шеях – падают с неба.
Кошки ловко приземляются на четыре лапы и медленно расходятся по домам. Там их ждут. Там им уже приготовили сосиски и молоко, взбитые сливки и колбасные хвостики. Самые лучшие сливки и самые сочные колбасные хвостики. Общеизвестно, что, если в октябрьскую ночь со вторника на среду в дом зашла дождевая кошка, год будет счастливым. Все хотят жить счастливо, поэтому уже заранее выставляют к порогу красивые плошки, наливают туда сливок и ждут.
Кошки никогда не обманывают ожиданий, и даже дальняя сторожка, та, что расположена на самой окраине возле колодца, не остается без внимания. Даже городская тюрьма (к сожалению, в городе имеется и она) принимает у себя хвостатых гостей, которые сосредоточенно обходят все камеры и трутся об ноги охранников и не слишком законопослушных граждан.