Параллельный Катаклизм
Шрифт:
– Не имеете права, майор. Вы можете только советовать мне что-либо. Будете мешать, маршалу Жукову на вас пожалуюсь. Знаете, что он делает с нерадивыми офицерами?
– Я-то знаю, Ренат Сайменович, а вот вы, наверное, забыли? Это я на вас напишу докладную за самоуправство. Вы подумали, что будет, если вас убьют? Здесь же все развалится. Кто будет управлять этим воинством?
– Ну вот, Иннокентий Львович, а вы хотите сажать меня в дисбат. Так и так все развалится. И если мои люди – местные, не наши родные комсомольцы, узнают, что я струсил,
– Опять чушь порете. А если там засада? И вас шмякнут на расстоянии, без всякого поединка? – оживился, найдя неотразимый аргумент, Краснодонный.
– Есть риск, конечно. Но тогда мои бойцы будут знать, что я погиб в нечестном бою, а трусом не был. Это все-таки лучше. К тому же Ибн-Норик-хан тоже может опасаться подвоха с нашей стороны.
– О! Вот и прекрасно, полковник. Давайте приготовим ловушку. Прикончим этого садиста вместе с его главными подручными, – с надеждой загорелся замполит.
– Нехорошо.
– Что нехорошо, убивать бандитов?
– Подличать нехорошо.
– Я вам удивляюсь, вы на войне или как?
– Или как.
На самом деле, Джумахунов был вовсе не против ловушек и всяческих военных хитростей, но ему представился случай, о котором можно было только мечтать: самоутвердиться еще более, заставив группировку Ибн-Норик-хана признать поражение без боя. Весть о поединке распространится по пустыне мгновенно. Его станут уважать еще более, как настоящего благородного шейха. Да и советская власть от этого только выиграет, по его мнению. О возможности неудачи он абсолютно не думал. Так что брюзжание замполита не могло ни к чему привести. Он был готов к бою и морально и физически.
Отряды сближались. И та и другая сторона были обвешаны оружием и держали его наготове. Это было похоже на переговоры двух враждующих гангстерских кланов где-нибудь в сердце современного империализма. Любое неосторожное слово или жест могли привести к стремительному взаимному истреблению. Конкретно Джумахунов не держал руку на курке, но совсем близко на переднем горбу его Огонька висел заряженный «ППШ».
Когда между отрядами осталось не более пятидесяти метров, они словно натолкнулись на невидимую преграду. Передние встали, а задние быстро рассредоточились вдоль невидимой черты.
– Эй! – заорал на арабском один из противников. – Где тут мохнатый русский паук?
Говоривший был одет не красивее других, но его одногорбый боевой верблюд имел сияющую, может быть, действительно обшитую золотой нитью сбрую. Это явно был Ибн-Норик-хан.
– Я – полковник Джумахунов, к твоим услугам, тушканчик Норик! – рявкнул, трогая с места Огонька, Джумахунов. – Давно ли ты стал ханом? Не знаю, как в Судане, а здесь, в Сахаре, такие клички не приняты.
– Ага, мерзкий падальщик, трусливый шакал пустыни, который не может без танков шагу ступить, решил провести политинформацию?
Находящийся позади сержант Абдул быстро и четко переводил фразы для Джумахунова, хотя тот и так почти все
– Это тот, кто привык своим железом давить женщин и детей в селениях, так?! – продолжал распалять себя Ибн-Норик-хан.
– Переводи, Абдул, – приказал в сторону Джумахунов, опасаясь за свой выговор. – Не плачь, мальчик! Я сегодня удавлю тебя без всяких танков! А вообще, предлагаю тебе от своего имени и от командования заодно сдать к шайтану оружие и сдаться! Тогда, может, убережешь свою мерзкую шкуру!
– Мне смешно, русский падалыцик!
– Я не русский, говнюк, я киргиз! Ты хоть знаешь, где такая страна, необразованный мерин!
В таком роде они некоторое время осыпали друг друга, мягко говоря, нелестными эпитетами. У Абдула все время происходили сложности с переводом, и он был вынужден импровизировать. Наконец Джумахунову надоел этот детский сад.
– Ладно, Хан! Заткни свой рот! Ты готов сразиться на саблях?
– Всегда, русский паук! Давай только договоримся, что если я отсеку твою голову и надену ее на вон ту пику, – он показал в сторону какого-то из своих оруженосцев, – то тот, кто останется за тебя, пропустит мой отряд без всяких помех, а?
– Идет, Хан! – На самом деле Джумахунов был уверен, что в случае его гибели Краснодонный все равно навяжет Ибн-Норик-хану бой, но какое значение имело то, что могло случиться после смерти? – А что будет, если ты сам станешь кусками мяса? Твои сдадутся?
– Самонадеянный страус! Не будет этого! – Ибн-Норик-хан начал быстро освобождать от лишнего имущества себя и верблюда. На песок полетел английский пистолет-пулемет «стерлинг», немецкий «вальтер», две гранаты, наружный халат и вообще вся затрудняющая движения одежда.
Увидев такое, Джумахунов в свою очередь сбросил вниз «ППШ», верхнюю полевую форму, чалму, да и вообще почти все. Затем он тронул Огонька вперед. Он опасался, что Ибн-Норик-хан захочет драться в пешем варианте, а здесь он был не силен.
– Прикажи своим рабам не вмешиваться в наш спор! – рявкнул Джумахунов на родном киргизском, забыв, что Абдул не сможет такое перевести. Но все окружающее, и Абдул в том числе, уплывало куда-то в сторону, оно больше не существовало. Только впереди был враг.
Солнце светило ему справа, и нужно было не допустить, чтобы Хан зашел с этой слепящей стороны. А их верблюды уже неслись навстречу.
– Жми, Огонек, шайтан тебя забери! – орал в исступлении Джумахунов.
А впереди что-то каркал Хан.
И они сошлись. И столкнулись на лету сабли. Джумахунов вовремя отгадал маневр, хотя он никогда не дрался с этим человеком, он внезапно понял, что первый удар тот хочет нанести по Огоньку. Он вовремя отбил нападение. Когда-то в далекой Европе Джумахунов видел, как заточенная сабля отрубала малокалиберное дуло немецких танков. Свое собственное оружие он никогда не подвергал таким рискованным проверкам, но, учитывая виденное в жизни, можно было допустить, что опытный человек способен срубить голову верблюду.