Параллельные прямые
Шрифт:
— Не думаю, — Берия с сомнением покачал головой. — Не их уровень. Просто сил не хватит двух архангелов и одного…хм, райского сотрудника так заморочить. Это настоящее прошлое.
— Параллельное?
— Ну, с нашим появлением здесь, оно в любом случае становится параллельным. Закон Кубикуса в действии. Дословно он гласит: … " Если вы попали в прошлое, вместо параллельного мира, — не отчаивайтесь. Останьтесь в живых первые пятнадцать минут, и … творите свою историю…"
— Мы, пожалуй, натворим. Ты признайся, Лаврентий, вашей конторки уши из-за всего этого
— Нет, — сокрушённо помотал головой товарищ Берия, — если бы наши, я бы точно знал. Подготовительная работа должна начинаться минимум за полгода. Тут явно кто-то из начальства руку приложил.
Я с большим подозрением поглядел на собеседника.
— А как же вы с Ильёй, ничего не зная, уже в соответствующей форме прибыли? И какими судьбами тебя вообще к нам принесло?
— Точно тебе говорю, не знал я ничего. Мы как из-за угла глянули, так и ох…, удивились очень. — Пояснил Лаврентий Павлович. — Меня Александр Христофорович попросил с Ильёй поехать.
— Бенкендорф?
— Он самый. Во время твоего звонка, мы как раз втроём обсуждали возможность крещение в православную веру антарктических пингвинов.
— Господи, пингвины-то вам зачем?
— Забыл? Твоя же идея. Ты это ещё Беллинсгаузену предлагал. Сам предложил расширить российскую зону влияния.
Вот про свои предложения я и не помню. Вот обмывание свежеоткрытого материка — отлично помню. Первые два часа. Но об этом лучше умолчим. Но меня интересует ещё один вопрос.
— А что ты знаешь про «Пижму», Лаврентий?
— Там и знать то нечего. Мало я в своё время газетных писак пересажал. Читал я эти статьи, Изяслав Родионович. Бред полнейший.
— Могу тебя порадовать, товарищ Берия, этот самый бред вышел в море два часа назад
— Не может быть!
— Я тебе что, врать буду? Вот только начальник конвоя «Пижмы», товарищ Кандыба, задержался у нас на "Челюскине".
— То-то мне фамилия знакомой показалась, — оживился Лаврентий Павлович. — Помнится, году в тридцать шестом его к стенке поставили. За расстрел чукотских шаманов в посёлке Депутатский. Слушай, Изя, Кандыбу нужно срочно валить при попытке к бегству. Не дай Бог до радио доберётся и с Москвой поговорит. Представляешь, что ему скажут про прибывшее на корабль начальство?
— Плевать, — не согласился я с Лаврентием. — Скажем, что присланы лично товарищем Сталиным.
— Угу. И нужные бумаги в архивах появятся.
— Связи с базой нет. А то бы все документы лежали уже на нужных полках. Так что про связь твоя наука знает?
— Только подтверждает мою теорию. В этом мире наших нет. Нас невозможно скопировать.
— А как же Илья?
— А что Илья? Он довез нас до границы, а сам благополучно остался.
— Рожу бы разбить твоему Илье, — я даже мечтательно зажмурился, представляя процесс.
Но помечтать долго не пришлось. Откуда-то из глубины корабля раздался пронзительный, доходящий до ультразвука, визг, а потом глухо стукнуло несколько выстрелов. Двое моряков, до этого копошившиеся на палубе, что-то засунули в мешок и бегом исчезли из поля зрения.
— Маузер стрелял, — профессионально
— Придётся пойти. Всё равно нам разбираться придётся.
В узком коридорчике плотная толпа окружила коротышку, одетого в военную форму со знаками различия старшего майора на гимнастерке. Да, Лаврентий был прав, в дрожащих руках коротышки был маузер, которым он пытался перекреститься, постоянно попадая себе по лбу. Лоб сопротивлялся вторжению постороннего предмета и в знак протеста увеличился на одну, но громадную, шишку.
Кандыба, а это был именно он, при виде высокого начальства попытался что-то объяснить заикающимся голосом и не оставляя крестообразных движений маузером. Но не смог произнести ни одного внятного слова. Ближайший ко мне штатский, видимо знавший корабельного чекиста поболее моего, вызвался побыть переводчиком.
— Он это…, товарищ командир, говорит что чёрта видел.
— Какого? Где?
— В радиорубке.
Расталкивая народ, к нам пробрался старший радист, излучавший явное ехидство.
— Товарищ Решетников, — обратился он к «переводчику», — как художник, тем более советский художник, ты должен знать, что чертей не существует. Их выдумали попы для одурманивания рабочего класса. И решительно заявляю о невозможности появления чертей в моей радиорубке.
— Я то при чём? — пожал плечами художник. — Это вот он видел.
Кандыба потихоньку приходил в себя. Во всяком случае, креститься перестал. Но начал оправдываться тонким голосом.
— Я на самом деле его видел. В иллюминатор лез. Нос пятачком, морда толстая и язык показывает. А в ушах серьги в виде больших рыболовных крючков. Это, наверное, морской чёрт. Я в него три раза попал, а он всё ухмыляется и язык показывает.
Берия придвинулся к Кренкелю и негромко спросил:
— Пил?
— Кто, я? — уточнил старший радист, стараясь дышать в сторону.
— Причём здесь Вы? — Рассердился Лаврентий. — Кандыба много пил?
— Да совсем не пил. Это же Кандыба. Кто ему нальёт?
— А за свой счёт?
Такая постановка вопроса явно поставила Кренкеля в тупик.
— Как за свой счёт? Это же Кандыба!
— Всё ясно, — выдал заключение товарищ Берия, — помешательство ума на почве хронической трезвости. А ты что по этому поводу думаешь, товарищ Раевский?
С ответом я не торопился, так как в мою светлую голову пришла мысль. Я развернулся к корабельному особисту и на мгновение, только для него одного, предстал без маскировки. Как был, с крыльями за спиной и нимбом над головой. Бедняга упал на колени, и пополз в мою сторону, возобновив перекрещивание маузером.
— Ваше Сиятельство, я знал что Вы есть! И черти есть. А они в них не верят. Скажите им, Ваше Сиятельство.
Я обернулся к Кренкелю.
— Эрнст Теодорович, срочно в рубку. Радируйте в порт, пусть срочно присылают санитаров. У товарища Кандыбы помешательство. Видите, он принимает меня за генерала Раевского, героя войны 1812 года. Да, товарищи, отберите, наконец, у него оружие. — И уже чуть слышно Лаврентию. — А ты говорил валить, валить…