Параграф 78

Лазарчук Андрей Геннадьевич

– Кстати, тебе привет от всех.

Она стряхнула пепел в стакан.

– Так и от всех?

– Ну… почти.

– Значит, его ты не нашёл… Или не искал?

Я вытащил из кармана фотографию: она со Скифом изображает носовую фигуру полузасыпанного песком траулера.

– Чего тут искать…

Она затёрла окурок пальцами, бросила в тот же стакан. Потянулась за пачкой. Она курила ейский «Голуаз», крепкий и вонючий.

– Может, хватит? – сказал я.

– Боишься подхватить рак? – она прищурилась.

– Хо-хо, – сказал я. – Это раки боятся нас.

Знаешь, как они нас боятся? Сами бросаются в кипяток…

– Очень смешно, – сказала Лиса.

Я подхватил баульчик.

– Раком не рождаются, – продолжал я. – Раком становятся.

– Может быть, всё-таки… – начала новый заход Лиса.

– Прости, – сказал я. – Некогда. В крайнем случае…

Я сделал вид, что замялся.

– Что? – Лиса промахнулась зажигалкой по сигарете. – Что ты хочешь сказать?

– Я не хочу тебя туда брать, – сказал я. – Там воняет. И я даже толком не знаю, чем. Понимаешь?

– Нет, – сказала она.

– Ну и не надо. Не надо.

И я уехал, забыв на столе свой сотовый.

28.

Мы действительно вылетели в два часа ночи, как и было заказано; шёл дождь, прожектора елозили по блестящей, словно генеральское голенище, полосе.

Аэродромы в такую погоду становятся как-то особенно, подчёркнуто брутальны. Это место для настоящих мужчин с квадратными челюстями и чугунными яйцами – и настоящих женщин с каменными жопами.

Нам дали старенький «Мистраль» (он же «Джет-мандавошка») с опознавательными знаками Объединённых ВВС. Не сомневаюсь, что перегон этой жестянки был тщательно замотивирован. Внутри валялись груды какого-то строительного мусора.

Я сел, провалился в раздавленное кресло и мгновенно уснул.

29.

Иногда мне кажется, что на самом деле мы никуда не летаем. Что это заговор. Вас возят по полю, трясут и пугают громкими звуками, потом самолёт загоняют в специальный ангар с экранами на стенах и показывают видовое кино; потом снова возят всё по тому же полю и высаживают у другого выхода, где поменяли название. Вы выходите и делаете дела, ради которых нужно совершать странноватый обряд, называемый перелётом. Потом проделываете всё снова, но в обратном порядке. И так раз за разом.

И сейчас было то же самое: я вышел из самолёта, стукнувшись лбом о низкий (для карликов делали?) край люка, и обнаружил, что мы никуда и не улетали (а кто сомневался): всё тот же дождь и всё те же прожектора, разве что рядом, люк в люк, стоит что-то отвратное. Вы видели в упор стрекозу? Все эти жвала и коленца? Вот оно и стояло. Я не знаю, что в животном-насекомом-растительном мире означает эта синильга; но не хотел бы, чтобы она попалась в мой сачок.

(На самом деле знаю, конечно. Знаю-но-не-скажу. Так забавнее получается, оказывается.)

Сейчас многое железо может взлететь без аэродромов. Вертолёты – понятно, самолёты ВВП – понятно. Теперь появились конвертопланы.

У друзей это «Оспри», у нас – «Синильга». «Оспри» по виду скорее напоминает самолёт, у него два движка с пропеллерами на концах крыльев, которые могут поворачиваться – и тогда он летает как вертолёт. Агрегат капризный, на моих глазах их долбанулось две штуки. «Синильга» – та больше похожа на вертолёт и от вертолёта произошла, только винт у неё может крутиться, а может и не крутиться – тогда он работает как ещё одно крыло (потому что одно крыло, внизу, уже есть – но оно скорее служит пилоном для подвески оружия).

Если вы ничего не поняли, расслабьтесь: эта информация вам никогда в жизни не пригодится.

В отличие от самолётов ВВП (вертикального взлёта и посадки), для которых основным режимом работы является самолётный, конвертопланы – это скорее вертолёты, которые могут, когда захотят, быстро перебрасывать себя из точки А в точку Б. А так – просто хорошие вертолёты. Основной режим полёта – на роторе. Поэтому могут подкрадываться, зависать и всё такое.

Как и в остальных вертолётах, летать в них противно. Трясёт. Особенно при переходе из режима в режим.

Однако же долетели. Из точки А в точку Б.

30.

В точке Б стояло утро. Скиф развалился в пластиковом шезлонге и делал вид, что он тут один. Остальные шезлонги и столик с белым зонтом опрокинуло ветром. «Синильга» потрескивала, остывая, и воняла горячей керосиновой гарью.

– А как ты тут выдерживаешь днём? – спросил я.

– Пью, – сказал Скиф. – Да и вообще… уже кончается дачный сезон. Скоро на север.

Про «пью» – он врал. То есть он пил, конечно, но умеренно. Меньше всех нас (исключая меня, к сожалению). От полуденной (то есть где-то от девяти утра до девяти вечера) жары (а также от ночной прохлады) он спасался иным, куда более эффективным способом: под траулером была вырыта довольно глубокая пещера.

Я почти всё знал про это Скифово убежище. Контора не бросает своих на произвол судьбы и по мере сил заботится о них. А чтобы заботиться, нужно знать. Не правда ли?

Обо мне тоже много знают. А скоро узнают ещё больше.

Интересно…

А если генерал уже выяснил, что у меня в мозгах тикают маленькие часики? Тогда…

Да всё то же самое.

31.

– Скоро на север, – повторил я за Скифом. – А не хочешь сделать небольшой крючочек?

– Небольшой?

– Совсем маленький.

– В хорошей компании?

– Думаю, многим ты будешь рад.

– А…

– Нет. Я оставил её на кухне. Пусть учится готовить буайбес.

– Чем будем заниматься?

– По идее – ничем. Заглянуть на заброшенную буровую, убедиться, что там всё в порядке, – и по домам. Оплата через «Альянс». Так что два дня – и сможешь купить себе новую зажигалку.

– Наверняка какая-нибудь жопа, – сказал Скиф с отвращением. – Ладно, пошли. Только пусть меня потом сюда же и завезут.