Парад теней
Шрифт:
— Поднялись, бойцы! Мне в контору пора.
В дверях Ксения сказала:
— Извини, Жора, что я посуду не помыла.
Прощаясь с Маховым и Смирновым, Сырцов рассеянно откликнулся:
— В этой квартире есть кому посуду помыть.
— Тогда привет Дарье! — отозвалась совсем расшалившаяся Ксения уже от лифта.
Осторожно оттягивая перчатки, Дарья, стоя в дверях комнаты, серьезно осматривала вылизанное к ее приходу холостяцкое обиталище Сырцова. В коротенькой мальчиковой кожаной курточке, обтягивающих дорогих черных джинсах, с вольно разбросанными искусным парикмахером волосами,
Сырцов стоял за спиной, за компанию оглядывая свою любимую берлогу. Она резко обернулась и казенно сказала то, что обычно говорят в таких случаях:
— А у тебя уютно и очень мило.
— Ты курточку сними, — предложил он, увидев, что она справилась с перчатками.
— Сейчас, сейчас, — заторопилась она и, не давая ему возможности помочь ей, быстро скинула куртку, быстро вернулась в прихожую, быстро, встав на носки, повесила куртку на высокую (Сырцов под себя ее продумал) вешалку и, проверив руками прическу, спросила: — Они догадались, что я к тебе приду?
— И еще как! — заверил он.
— Ну и шут с ними! — отчаянно воскликнула Дарья.
— Ксюшка велела тебе привет передать.
— Змея, — вторя ему, констатировала Даша.
— Дурочка еще. Играется.
— Это я дурочка! — Она бесстрашно заглянула ему в глаза. — В гости к тебе набилась и пришла вот. Зачем?
— Просто так, — попытался ей помочь Сырцов. — Пришла, и слава богу. И слава богу, что без причины. Как добрые люди в гости друг к другу ходят.
Они разговаривали стоя. От неловкости.
— Друг к другу. — Дарья осторожно дотронулась указательным пальцем до его груди. — Ты мне друг, Георгий?
— Я тебе друг, — напористо, будто сомневаясь, подтвердил он. Ему неудобно было стоять, но пока правила поведения диктовала она.
— А я тебе подруга, да? — непонятно спросила Дарья.
— А ты мне подруга, — отчетливо выговаривая (начинал раздражаться), откликнулся он.
— Подруга, и все, — в сомнамбулической растяжке проговорила она.
Сырцов с солдатской прямотой разрубил гордиев узел:
— Давай выпьем, Даша. Со свиданьицем. — И, не дождавшись ответа, направился на кухню. Когда вернулся с подносом, она по-прежнему стояла. Садись, Даша. Неловко как-то стоя выпивать.
— Выпьем потом, если вообще выпьем. Я сейчас говорить буду, — с отчаянной решимостью заявила она. — Слушай меня внимательно, а когда надо будет, отвечай.
— Отвечу. За все отвечу, — попытался сострить он. Поднос поставил на журнальный столик и замер перед ней. Руки по швам.
— Я все понимаю, — начала она и замолкла. Он хотел шутливо восхититься этим, но, увидев, как нервно подрагивают ее пальцы, понял, что сейчас шутковать не следовало. Дарья вздохнула в последний раз и продолжила: — Ты тогда нес меня на руках. Но чтобы уложить пьяную идиотку, у тебя другого способа не было. Ничего другого не оставалось, как нести ее на руках. И слюнявые ее пьяные поцелуи пришлось вытерпеть…
— Даша! — крикнул Сырцов.
— Пока молчи, — потребовала она. — Ну а в последний раз, когда мы с тобой радиоспектакль для злодеев устроили, тем более все понятно. Ты, как профессионал, хотел, чтобы все было правдоподобно… И объятья, и поцелуи…
— Даша! — еще раз позвал он.
Но она не слышала. Глядя на нечто, находившееся за плечом Сырцова, она заговорила о главном. Для себя.
— Я действительно все понимаю, но поделать с собой ничего не могу. Понимаю, что все по делу, но поверить в это никак не могу и не хочу. Впервые за много лет у тебя на руках мне стало покойно и я почувствовала, что защищена от неожиданностей и бед. Ты меня целовал для записи, а я, когда ты меня целовал, забывала о записи. Да и обо всем другом забывала.
— Не уходи. Я тебя очень прошу, не уходи, — попросил он.
К девяти в больнице затихло. Константин уже два часа сидел в конце коридора восьмого этажа и через стеклянную перегородку опустевшего лекарственного закутка держал этот коридор в поле зрения. На прострел, во всю длину. Дежурная сестра сидела в нише, и ее не было видно, а богатырь Сема, особенно его толстые ляжки, просматривались отчетливо. Константин не думал, что просто сидеть на стуле- столь утомительное занятие. Сам виноват, ибо самолично устроил себе эту работенку. Но после смерти Севки Субботина им овладело неведомое беспокойство. Беспокойство и ответственность за безрукого пока и беспомощного поэтому прохиндея Борьку Гуткина. Сырцов, когда он рассказал ему о своих подозрениях, долго и искренне смеялся. По его прикидкам, Борька Гуткин в настоящее время ни на что и никому не нужен, и поэтому вся его затея с охраной загипсованного продюсера казалась Сырцову бессмысленной тратой времени. Может, и прав Сырцов. Только он никогда себе не простит, если с никчемным Гуткиным что-нибудь случится.
Следовало пройтись, посмотреть, что и как. Константин бесшумно открыл дверцу закутка и двинулся по коридору. Ворсистая толстая бордовая дорожка делала его шаги абсолютно неслышными. Сестра, читавшая любовный роман, не заметила его. Не заметил и богатырь Сема. Но по другой причине: он дремал, свесив голову набок и пустив слюну по подбородку.
— Спишь, мерзавец? — негромко, но резко задал вопрос Константин прямо в богатырское кумачовое ухо. Сема раскрыл до предела кроличьи глаза и, ничего со сна не видя, лихорадочно поискал правой лапищей пистолетную кобуру. Нашел, но и одновременно прозрел и узнал:
— Это вы.
— Это я, — согласился Константин. — А если бы не я?
— Виноват. И не заметил, как сморило.
— Надо замечать, Сема, — назидательно посоветовал Константин. — Как он там?
— А вы посмотрите.
— Не хочу, чтобы он видел меня, а то разволнуется, подумает невесть что…
— Да он спит! Я ему две таблетки родедорма дал.
Гуткин спал, вытянув перед собой гипсовые руки. Константин смотрел на него с умилением: вот ведь какой беспомощный, но он, Константин, беспомощного этого безусловно защитит. Поиронизировал над собой — а что остается делать? — и вышел к Семе. Зевнул. Сема подумал, что он это от нервности, и успокоил:
— Да не волнуйтесь вы. Сюда и муха не залетит.
— Муха, муха-цокотуха, позолоченное брюхо… — возвращаясь в аптечный закуток, бубнил на ходу Константин, — муха по полю пошла, муха денежку нашла…
Отплакавшись, Дарья осторожно выпила самый чуток, оживилась, разрумянилась и, тихо смеясь, посчитала себя счастливой. О чем и сказала:
— Я счастливая! — Сказала и, поняв, что после этого ничего уже больше не скажешь, ощутила беспокоящее неудобство. Ведь тот, кому сказаны эти обязывающие слова, никак не подряжался нести легкое бремя ее счастья. Она ужаснулась, что связала его своей слабостью и ненужной доверчивостью, и постаралась освободить Сырцова от моральных пут: — Сейчас счастливая, на минуту счастливая. Пройдет эта минута, и все возвратится на свои места. Не бойся, Георгий, меня, я от тебя ничего не требую, я не имею права требовать от тебя чего-то.