Парад теней
Шрифт:
— Зачем?
— Еще малость покатаемся, а ты за это время об остальных расскажешь.
Уже ехали по старомосковской, неистребимо дворянской Пречистенке. Мило было здесь, уютно, и джип перешел на скорость кареты.
— Под радаевские песни типа "Вперед, вперед, коммунизм зовет!" ты наверняка вместе с пионерским отрядом в детстве первого мая с красным флажком на демонстрацию ходил и славил партию и правительство.
— В Сельце Брянском, — с удовольствием вспомнил Сырцов.
— Ты деревенский?! — удивилась и восхитилась она.
— Сельцо Брянское — это город, — разъяснил
— Так ты пришлый! Лимита. Завоеватель!
— Мамочка, не отвлекайтесь, — выдал свою любимую реплику Сырцов.
Джип свернул в Чистый переулок и в конце его припарковался у забора еще не перешедшего во владение Русской православной церкви храма.
— Чевой-то мы тут встали? Домой хочу!
— Дальше про Радаева Олега Руслановича, — твердо попросил Сырцов.
— Дальше так дальше, — покорилась она. Мех щекотал ей нос, и она неожиданно трижды мелодично чихнула. Заметила: — Значит, чистую правду говорю в Чистом переулке. Так вот, нашему славному Алику лет пять тому назад вдруг надоело громко петь официальным баритоном. Да и навар от такого пения стал нулевой. Пользуясь своими огромными связями во всех без исключения кругах, в том или ином смысле перспективных в финансовом отношении, он решительно приступил к уборке урожая на продюсерской ниве. В отличие от остальных — сугубо индивидуальный имидж отца родного для бедных, сирых и не умеющих в силу собственной застенчивости пробиться собратьев и сосестер по искусству. Обирает же собратьев и сосестер он без всякого стеснения. А они терпят, куда деваться. Захочет — в любой момент повалит.
— Насколько я понимаю, в этой шайке — непримиримая, мягко говоря, конкуренция. Как его впустили к себе ваши очаровательно зубастые гиены?
— На них, я думаю, сильно надавили со всех сторон.
— Понятно. Ну а сам он какой? Дурак, умный?
— Умный и подлый дурак, — малопонятно, но ненавистно охарактеризовала бывшего певца светлых идеалов Анна.
— Еще там кто? — на секунду задумался Сырцов. — Да, Гуткин Борис Матвеевич.
— Память у тебя! — удивилась Анна.
— Как помойная яма. Все там, — охотно объяснил про свою память Сырцов. — Давай, давай про Бориса Матвеевича!
— Из футбольных администраторов. Шустрый, по-настоящему деловой, но темный, как Шервудский лес. Осторожен, потому что самокритично не надеется ни на свой вкус, ни на свою интуицию. Раскручивает только тех, кто уже поимел кое-какой успех. Поэтому из всех наиболее терпим и щедр к своим подопечным. Принцип: лучше со многих понемногу, чем с одного очень много. Его стихия — исключительно организационная работа. И не прогадывает: клиенты прут к нему косяком. Чуть в стороне от всех, позиция: "нас не тронешь, мы не тронем".
— "А затронешь — спуску не дадим?" — припомнил боевую песню тридцатых годов Сырцов.
— Неизвестно, потому что остальных устраивает его статус.
— Но, если надо, может не дать спуску? Как ты считаешь?
— Черт его знает.
— Не чувствую твоего личного отношения к этому гражданину.
— У меня оно еще не сложилось, если честно.
— И давно его знаешь?
— Да лет десять, наверное.
— Уже интересно.
Как часто бывает в последние апрельские
— Чаю хочу. Хочу чаю с коньяком. И просто коньяку хочу. Замерзла.
— А еще в мехах.
— Какие это меха! Так, жалкая бабья показуха. Вези меня домой, Жора.
Дом был близко. Три поворота, три коротких переулка, и уже хорошо освещенный и ухоженный подъезд, около которого десяток подростков-переростков, в основном женского пола, зябко перемещаясь по периметру освещенного пространства, терпеливо ждали прибытия своего кумира.
Не открывая дверцы, Анна спросила:
— Зайдешь?
— Спасибо, но шибко тороплюсь.
— По нашим делам?
— Спать. Притомился слегка.
— Ну а когда же начнешь работать?
— Я уже начал, хлопотливая ты моя!
— Виталий, — томно напомнил своему напарнику о его прямых обязанностях Андрей Альбертович. Пригорюнясь, он сидел на дряхлой табуретке у стены кирпичной кладки, от которой несло холодом. Ослепительно яркая под белым жестяным рефлектором лампа жестко освещала бетонный пол, на котором сидел или, скорее, полулежал, опершись о правый локоть, волосатый молодой человек в подчеркнуто хипповой меховой безрукавке и демонстративно трепанной джинсе. Напарник Андрея Альбертовича стоял над ним и разглядывал его уже сильно «обработанное» лицо. Левой ладонью волосатый прикрывался то ли от света, то ли от побоев. Андрей Альбертович, передернув широкими плечами от всепроникающего сырого холода, напомнил вторично:
— Виталий.
Виталий ухватил парня за волосы и заставил встать, слегка оттянул за волосы его голову назад — в глаза глянуть захотел. Увидел в них страх, но и неокончательную покорность, и левой, незанятой рукой (плотно сжатой толстой и широкой ладонью), со всего размаха ударил волосатого в печень и, отпустив волосы, брезгливо вытер правую руку о хипповую безрукавку. Выбрав момент, когда у волосатого в голове несколько прояснилось, но боль еще жила в его теле, Андрей Альбертович сказал:
— Я вас, лабухов вонючих, по спискам авиапассажиров отыскал на рейсах и туда, и обратно. Все, все совпадает, фуфло ты несчастное. Опять спрашиваю: твоя группа аккомпанировала лже-Владлену?
Волосатый разогнулся и тонким-тонким тенором признался:
— Моя.
— Когда вы познакомились с фальшивым Владленом?
— За полчаса до концерта.
— Как же вы ему аккомпанировали? — даже удивился Андрей Альбертович.
— А мы и не аккомпанировали. Кривлялись под фанеру, и все.
— Но ведь надо было, чтобы складно получалось.
— Нам тот человек еще в Москве фонограмму дал. Прошлись с нею пару раз, и порядок. Мы же музыканты.
— Никакие вы не музыканты. Вы — жулики, мошенники.
Что на это ответишь? Парень молча разглядывал бетонный пол.
— Теперь о том человеке. Кто он?
— Маркс, — с опаской, но твердо сказал волосатый.
Богатырь Виталий в изумлении глянул на него, а Андрей Альбертович вроде бы и обиделся.
— Ты шути, шути, да знай меру! Как это — Маркс?
— Зовут его так! — убедительно проблеял волосатый. — Маркс Федорович.