Парад Победы
Шрифт:
Потом, предупредив меня, чтобы следил за обстановкой и открывал огонь при малейшей опасности, отправился в роты.
Ночь кончалась, небо немного посветлело. Я обстоятельно поговорил с командиром батареи: доложил обстановку, посетовал, что „огневики“ (расчеты) медленно выполняют команды, когда идет корректировка огня; но похвалил их за меткость. Попросил с первой оказией передать запасные аккумуляторы для радиостанции. Еще сказал, что с рассветом немцы обязательно возобновят атаки.
И тут неожиданно подумал о себе. Как же я остался жив? Нет, страха не чувствовал. Это презренное чувство приходило ко мне не один раз, но
Случалось это несколько раз в Заполярье, когда мог бесславно погибнуть, замерзнув в снежных сопках. Или в Сирии, Анголе, Эфиопии, но прежде всего в Афганистане, где находился на острие военных действий. Конечно, могли захватить заложником, взять в плен с последующими тяжелейшими экзекуциями, о которых знаю от других. Да, это страшно! Не раз спрашивал себя: а сам ты готов к мучительной смерти? И знаете, глядя на обезображенные трупы соотечественников в Афгане, не находил ответа.
А ведь в такие минуты представляешь весь ход истязаний: вот собрались люди на центральной площади городка или кишлака, вот приводят жертву, говорят о нем все самое плохое, к чему тот не имеет никакого отношения, плюют на него, бросают камни, бьют плетью или палкой, но не убивают. Для палачей это — наслаждение, оно длится часами. Затем приступают к главному: с жертвы крючками сдирают одежду, отрезают уши, язык, нос, потом распарывают ножом живот… Нет! Нельзя описать, как вываливаются голубые с прожилками кишки, а человек поддерживает их руками, стараясь втолкнуть обратно…
А эти новоявленные инквизиторы, после всех истязаний, четвертуют свою жертву. У окровавленного обрубка выкалывают глаза, рубят голову. Наконец, оставшееся от человека бросают в огромный костер, бушующий неподалеку. Подобные расправы были в 1988-м в Афганистане, в провинции Ургун. Так умирали наши офицеры-советники. Судя по рассказам очевидцев, с ними поступили именно так, как рассказано. Я видел эти изувеченные тела погибших.
Помню, однажды я со специальным отрядом вылетел в провинцию Ургун на вертолетах. Одновременно подтянул туда же воинскую часть афганской армии. По мегафонам на местном языке было многократно сказано: „Верните наших офицеров!“ На следующее [151]утро нам подбросили четыре обгоревших трупа без рук и ног…
Да, все это было, но значительно позже.
А в Сталинграде об этом не думалось. Не было, впрочем, и бесшабашных действий. От юношеского запала: „Я покажу, как надо воевать!“ — осталось рациональное зерно, шелуха улетела; мне стало ясно, что рвение необходимо, но оно должно сочетаться с разумом, беспечности здесь нет места, и понять это помог Филимон.
В октябре и до середины ноября немцы фактически почти каждый день (иногда и по нескольку раз) атаковали. Но после этого массированные атаки с танками закончились навсегда.
А сейчас — короткая передышка, потом снова гул орудийных выстрелов, пулеметных очередей, огненные всполохи, дым, гарь… К нам, в окоп командно-наблюдательного пункта, прыгнули три человека, а еще пять-шесть побежали куда-то левее, в сторону переднего края. Вернулись только командир батальона с ординарцем, а с ним лейтенант, ставший начальником штаба батальона. Комбат сказал: „Новый начштаба, знакомьтесь“. Познакомились. А тут как раз по батальону — мощный артналет противника. Одновременно враг „сыпал“
Зуммер телефонного аппарата — словно комариный писк. Как расслышать его в грохоте? Комбат расслышал. Командир полка предупреждал о возможной атаке сразу после артналета и бомбежки. Он приказал немедленно сосредоточить огонь минометов по передовым подразделениям врага. Мы стояли рядом, комбат повторил сказанное командиром для нас.
Я связался с командиром батареи, доложил о полученной задаче. Он сказал: немецкая авиация уходит, появились наши самолеты; батарея готова вести огонь. [152]
Я начал пристреливать репер. Было очень сложно — видимость почти нулевая, сплошной дым, но все-таки свой разрыв „ухватил“, подал команду, чтобы дали батарейную очередь. Оказалось, нормально.
И вот дождались! Немцы выскочили из укрытий, пошли в атаку. Открываем ураганный огонь: фашисты падают, но идут, стреляя на ходу. Потом выползли их танки, это были именно танки, а не самоходки, как мне казалось; их отлично видно — бьют по нашим огневым точкам… Не имея эффективных средств борьбы с ними, мы ослепляли их дымовыми минами. Созданное конструктором Дегтяревым противотанковое ружье — ПТР — только в сентябре 1942 года пошло в серийное производство. У нас их еще не было.
Немецкие танки и пехота двигались вперед. Наш огонь достиг апогея. Командир батальона убеждал комполка нанести по атакующим огневой удар артиллерийским дивизионом. Тот обещал сделать это. Тем временем наша батарея успела перестроиться, и перед немцами возник заградительный огонь дымовыми минами. Погода тихая, ни ветерка, лишь легкое дуновение в сторону противника. Трудный для гитлеровцев момент! Они стали шарахаться из стороны в сторону, залегать. Через мгновенье по радио команда: „Приготовить гранаты!“ И вослед еще: „Гранатами огонь! Ура! Из окопов не выходить!“ Комбат кричал по радио для всех одновременно: „Огонь, огонь! Бейте гадов! Ура! В контратаку не переходить!“
Атаку отбили. Мы торжествовали. Комполка похвалил комбата за „ура“ в окопе. Сказал, что полк устоял на своем рубеже.
Я вдруг почувствовал: холодновато! Когда шел бой, не обращал на это внимания. А только напряжение спало, организм вошел в обычный ритм и выдал нормальные сигналы. Почему-то подумалось, что у порога уже вторая военная зима, а конца войне не видно. [153]
На душе было тоскливо от таких мыслей, но это чувство перекрывалось другим — мы обломали фашистам зубы, хотя на них и работает вся Европа!Конечно, мне, лейтенанту, как и любому солдату, видно далеко не все, но сталинское „Враг будет разбит, победа будет за нами!“ — это не миф, а реальность, которую творили фронт и тыл, солдаты и командиры — все мы, в том числе и в окопах Сталинграда. Именно там реальность нашей грядущей победы становилась осязаемой…
Все 79 дней и ночей, выпавших на мою долю здесь, в Сталинграде, были, несомненно, тяжелейшим испытанием. Не знаю, что такое ад, но уверен: даже учитывая, что там черти варят всех в котле со смолой, эти бои были тяжелее. Когда атака отбита, можно немного порассуждать, погрызть сухарь, закурить. Есть возможность пополнить боеприпасы, пообщаться с товарищем. Можно даже „попутешествовать“ из окопа в окоп, но глаза и уши, мозг и все тело все время в напряжении, будто тебя врубили в электросеть.