Паноптикум
Шрифт:
Эмин был мертв четыре минуты.
Слом чудовищный. С такой ответной силы волной агрессии, что я не сдержала порыв разъебать зеркало над раковиной, тускло поблескивающее в отсветах освящения из палаты. Звон, стук осколков по плитке. Кровь черными пятнами и потеками на фаянсе раковины. Хлещущая из пульсирующих болью порезов.
А гул все еще долбил в ушах. Делал нахождение в собственном теле, ебнувшемся от происходящего, просто невыносимым. Пост, медсестра, волшебные колесики. Молчаливая перевязка моей окровавленной руки.
Три миллиграмма
Прижалась спиной к прохладной крашеной стене, положила руку с бутылкой на подушку и перевела взгляд на их мать. Думала о том, почему мы с ней здесь. Нет, не потому, что она не остановила их отца, мне очень стали понятны последние слова Давида, когда он привез меня в больницу.
«Потенциал реализовывать опасно, в этом мы всегда были согласны с ней, но именно потому что она мама, у нее так и не получится понять, что по-другому мы не сможем».
Усмехнулась и отпила из горла, по пищеводу прокатилось как вода. Я тупо посмотрела на бутылку. Вроде виски. А вроде и вода.
«Если Эмин испытал интерес ему невозможно ничего запретить».
Вероятнее всего и Давиду. Они похожи. Очень. Эмин был прав, когда говорил о том, что Давид не сдержаннее, что он опасен, но это возрастное. Опасен в плане того, что может уйти не в ту сторону. Он может. Мы с ним уже шагнули.
Шагнули за предел. Потому что он собирался убить тварь, которая стреляла в наши блоки, которая подарила четыре минуты смерти Эмину, которая довела до такого состояния его мать и позволила мне ощутить наслаждение от понимания, что Давид едва ли остановится. Он все подвел к тому, чтобы никто его не остановил. Предупредил Калину. А я не стала бы его тормозить. Я видела, как стреляли в Эмина. И вложила в руки Давида нож, даже мысли не допустив, что нужно его остановить. Он не взял меня с собой, но я всей душой хотела поучаствовать в казни причины, почему мы здесь. И я за это заплачу, какой бы счет мне не был предъявлен по итогу…
Пропустила момент, когда нейролептики при содружестве сорока градусов в пустом желудке выключили сознание, оборвав мысли на середине. Но они продолжились даже в бессознательности, продолжились во сне.
Мне снился «Империал». Излюбленный Казаковым кабинет. И я, с окровавленным ножом в руке.
Владислав Игоревич меня оттолкнул, когда мой слух наслаждал звук вспарываемый кожи, сосудов, нервов и лезвие в моих руках уперлось в хрящевые кольца трахеи, но одно приложенное усилие и я счастливо улыбнулась от Нечаевского всхрапнувшего выдоха, порывом теплого воздуха ударившего по моим пальцам, сжимающим нагретый металл рукояти ножа. Улыбнулась от ласкающей кожу крови, обагрившей мои пальцы. Я испытывала полный экстаз от этих звуков, от удара воздуха из перерезанной трахеи, от тепла его крови и хотела большего. Я резала
Звяканье металла о паркет и я покорно отступила назад не отпуская влюбленным взглядом тело, уходящее за грань жизни в остаточных судорогах. Еще один тычок и снова послушно отступила. С восхищением смотрела на почти мертвое тело, заходящееся сумасшедше приятными хрипами и звуками вспенивающейся, исторгающейся из перерезанного горла крови. С трудом отвела взгляд от самого прекрасного зрелища в моей жизни. Посмотрела на Казакова с окаменевшим выражением лица снова ударяющего меня в плечо заставляя вновь отступить назад.
Остановилась и зачарованно смотрела на горячую множащуюся лужу крови у кресла с мертвым Нечаевым.
Смотрела и извлекала из кармана халдеевского передника пачку сигарет и зажигалку. Прикурила и держала сигарету у губ окровавленными пальцами, едва подавляя желание слизать потеки языком. Это ощущение, когда кровь долгожданной и желанной дичи касается твоей кожи. Ты наконец нагнал, ты поймал, ты так долго ее ждал, так мечтал об этом и вот оно, доказательство того, что она у тебя в руках. Она твоя.
Она.
Твоя.
Красит, побуждает, давит адреналином и наслаждением.
И голос Давида, вырывающий меня из мира наслаждения.
Я открыла глаза и уставилась в его чуть нахмуренное лицо. Он сидел на корточках перед кроватью и всматривался в мои глаза. Миг и я снова в кошмаре реальности. Посмотрела за его плечо на Лейлу, все так же спящую. Укрытую пледом. Почувствовала легкий укол совести, что сама не додумалась.
Снова посмотрела на Давида, с непроницаемым лицом рассматривающего бутылку моего бухла у себя в руке. И накатило остаточное наслаждение на разум. В огне и льде клубящегося мрака.
— Этой? — хриплым шепотом спросила я, касаясь дрогнувшими пальцами его правой руки на краю постели.
Он смотрел на этикетку. Прикрыл глаза. Едва-едва заметно кивнул.
Я сорвано, сбито выдохнула, стискивая его пальцы. Секунда, отставил бутылку на постель и переплел свои пальцы с моими, все так же не поднимая на меня взгляда. Никакого подтекста. Просто он уже знал, что его брат был мертв четыре минуты, просто он укрыл маму пледом, а сейчас сжимал мои пальцы рукой, на которой совсем недавно была кровь твари, едва не отправившей нас всех в ад.
— Он умолял? — едва слышно выдавила я, чувствуя, как кровь согревает вены адреналином, упоительным, оргазмическим наслаждением.
Безмолвное подтверждение в клубящимся карем мраке глаз, видевшее свои тени в моих глазах.
Моя усмешка. И сжала его пальцы крепче, физически чувствуя, как в мое тело впитывается то, что было визуально смыто с его рук. Чувствуя и торжествуя.
— Мы пали, — едва слышный выдох с его губ, почти не затронув голосовые связки, почти не сформировав приговор в слова.