Паноптикум
Шрифт:
Он отвернулся и пошел к машине, а в спину ему донеслось с презрением:
— Да если бы не рабочий класс…
— Я уважаю рабочий класс. — Резко и твердо обрубил Давид, остановившись, поворачивая голову в профиль и раздраженно глядя в землю. — Благодаря ему у меня есть еда на столе, есть что выпить, на что сесть и где поспать. Я уважаю рабочий класс. Я не люблю тупое, ленивое, ноющее, лицемерное быдло, думающее, что все им обязаны и строгающее голодных детей, ходящих в обносках. Разговор окончен, ибо объяснять бесполезно.
Пару минут спустя мы сидели в машине. Давид все еще был раздражен, снова звонки, которые поморщившись отклонял, и снова бесчисленные документы.
— Ты же сразу знал, что все твои… объяснения тому человеку
— Мне же нужно на ком-то сорваться. На своих не могу, а тут этот с балкой. Хоть душу отвел. — Невесело усмехнулся Давид, беспрестанно скользя взглядом по сточкам. — Хотя сначала просто в землю вбить хотелось. Едва сдержался. Решил бесполезно грузануть своим отношением к его страте.
— У тебя достаточно своеобразная жизненная философия. — Я перевела взгляд в его ровный профиль. Пауза. Затягивается.
— Я понял к чему ты. — Негромко и ровно отозвался он, не поворачивая ко мне лица. — Мажорами, золотыми детками и прочим говном, которому все готовое дают и дарят, мы с Эмином никогда не были. Отец это всегда презирал. — Давид дописал смс и, кинув телефон в карман заглянул в пустую пачку сигарет. Я протянула ему свою, он с сомнением посмотрел на тонкую сигарету, отгрыз половину фильтра и прикурив откинул голову на подголовник прикрыв глаза. — Папа не желал, чтобы мы опозорили фамилию и семью, и схема нашего воспитания у него была очень простая и действенная: в восемнадцать лет долгий очень четко все разъясняющий разговор и совет начать готовиться к взрослой жизни. Готовиться ежедневно, потому что времени мало. Исполнился двадцать один — до свидания, через год посмотрим, родной ли ты сын, или в роддоме с кем перепутали. До свидания, сказал я, когда пришла моя очередь, и взял кредит чтобы купить убыточное дело с долгами. На нормальное не хватило, да и по харду надо переть, чтобы развиваться, с лайтом любой дебил справится. Через год вышел в ноль. Получил заключение, что вроде бы не подменили в роддоме. Мне было мало этих слов. Попросил еще год. И по истечению продал бизнес дороже в семь с половиной раз, чем купил, потому что это стало очень перспективным делом. Отец сказал, что это достойно. Это были самые важные для меня слова, стоящие всего, что… Что я ощутил, чтобы их получить. Так что я имею право так говорить.
— Я никак не могу понять, что я больше испытываю, ужас или восхищение Асаевыми. Хотя одно без другого не катит, да? — улыбнулась я, покачав головой и бросив взгляд, на зарывшегося в бумаги Давида, ответившего краткой, узнаваемой полуулыбкой.
— Роял-флеш. Я понял почему. — Негромко произнес Давид, отложив часть документов на переднее сидение.
— У вас настолько… доверительные отношения? — ощутив неприятный укол в районе сердца, уточнила я.
— У нас нормальные отношения. Он на днях скинул мне твой номер. Абонент был так записан. — Быстро пробегаясь слегка нахмуренным взглядом по строчкам, и что-то помечая перьевой ручкой отозвался Давид. — Я же сказал, что понял почему. Были бы настолько доверительные, — он с точностью скопировал мою интонацию, — отношения, я бы не догадался, а знал, почему. — Бросил на меня краткий взгляд с мягким укором. Мол, але, Яна, Эмин не любитель трепаться о личном, а ты логику не выключай, потому что мы с ним одной крови, так что ты там не особо расслабляйся.
Я была очень благодарна ему за свою краткую, но искреннюю улыбку, среди всего творящегося пиздеца и все более нарастающего внутри напряжения, по мере того, как Олег ближе подъезжал к больнице.
Пропустили на территорию беспрепятственно. Олег остановился у входа, возле которого курил Аслан и я растерялась, когда поняла, что Давид не собирается покидать салон. Он смотрел в окно и негромко проговорил:
— Его нашли. Я вернусь часа через два. — У меня оборвалось дыхание и внутри все заморозило. Он перевел на меня взгляд, в котором карий мрак
С нехорошим предчувствием пошла. Мне казалось, что вот-вот я сойду с ума. Внутри билось ожидание, алчное, жадное, с оттенком торжества, потому что Нечая нашли. Билось напряжение, потому что последние слова Эмина были… странными. И билось тревога, болезненная и жадное, потому что я увижу Эмина.
По мере приближения к отделению реанимации нутро протравливалось больничным запахом. Лекарств, хлорки, запахом горя и бед. Охраны было много. Они легко узнаваемы, хотя все были в штатском. На стульях, подпирая стену, у проходов. Узнаваемы по глазам. Спокойным и очень внимательным.
У двери в реанимацию Аслан кивнул еще одному из охраны, набрал код и пропустил меня в коридор. Миновали его, миновали еще один коридор с дверьми в общий зал реанимации, потом еще дверь с двумя людьми из охраны, рядом с которыми остановился Аслан. Я поняла, что пришли. Он открыл дверь и я, шагнув через порог, увидела их мать.
Она стояла возле небольшого застекленного окна. Высокая, тонкая, статная, с гордой осанкой. Черные волосы острижены в аккуратное каре, на плечах белая накидка, руки скрещены под грудью в оборванной попытке себя обнять. Повернула ко мне лицо. Тонкие, изящные черты, плохо узнаваемые в ее сыновьях, разве что глубина насыщенно карих глаз схожа. Только ее глаза измучены, с отчетливым эхо боли, стягивающем черты лица и у меня все внутри.
— Твое имя Яна? — голос глух, с легким отзвуком акцента.
Я кивнула, замерев в нерешительности.
— Меня зовут Лейла. — Она едва заметно двинулась в сторону, как бы освобождая место и повернула голову к окну.
У меня внутри все заледенело. Три шага до нее и с каждым все внутри стягивалось в тугой болезненный ком.
Укравший дыхание и ускоривший сердцебиение, когда я посмотрела через стекло.
Помещение небольшое, под окном стол с документацией, за ним доктор, быстро заполняющий документацию. В полутора метрах от окна кровать, возле которой еще один медик. Над Эмином.
Внутри шумно, работает аппаратура, везде шланги, провода. Он опутан этими проводами… На груди электроды, катетеры под ключицами и в руках, капельницы. Трубки изо рта. Дренажи из груди, катетеры, катетеры, катетеры…
По середине грудной клетки огромная повязка. Слегка пропитанные кровью бинты, пластыри. Тело белое, лица почти не видно из-за шлангов во рту. Господи…
Почувствовала, как перед глазами все расплывается, не сразу поняла, что из-за слез. Утерла ладонью, задерживая дыхание, и разрезая себя тем, что продолжал смотреть на него. Это мучительно, это истязание, грубое, жестокое, бесчеловечное, когда смотришь на него и с каждой секундой больнее. И отвести взгляд не можешь. Оцепенение накрыло разум.
— Я хочу попросить тебя, Яна. — Ее голос с трудом прошел сквозь густой болезненный туман в разуме.
Я с трудом отвела взгляд на ее ровное лицо,
— Я попрошу один раз, и больше никогда этого делать не посмею. — Ее краткая, пауза, чтобы перевести дыхание. — Когда он встанет, — голос едва заметно дрогнул, а я стиснула зубы, снова посмотрев на него, за стекло, где он был на грани. Она подавила себя и тверже повторила, — когда он встанет и жизнь пойдет своим чередом, не позволь ему сделать то, что я его позволила его отцу. Смотреть через стекло на мужа тяжело, но выжить можно. Смотреть на своего ребенка… хуже смерти. И ты не простишь этого никогда. Я не хочу, чтобы мать моих внуков ненавидела моего сына. Прошу, потому что стою так в третий раз и желание наложить на себя руки все сильнее. Не позволь ему. Прошу.