Панктаун
Шрифт:
Все эти уважаемые горожане нащупывали Нимбус, а она дразнила их, то приближаясь, то снова отходя, а затем возвращалась и позволяла им дотронуться до себя. Неужели они не понимали, что таким образом они тоже становились частью искусства, но исполняли отрицательную роль? Изображали тех, кто оскверняет, становились ими? Нет, они не понимали искусство, а может, им просто было плевать. Это был карнавал, интермедия. Стрип-шоу. Но чего он ожидал, помещая туда эти перчатки? Что они приласкают ее и немедленно отметят важность символизма?
Да, этого он и ждал. Но теперь понял,
Значит, его так успешно принятая работа — провал?
В следующем отсеке шланги взметнули вихрь порошка цвета грязи, который облепил краску, превращавшую тело Нимбус в калейдоскоп. Вскоре она покрылась порошком с головы до ног. Жизнь, пачкающая душу, пользующая ее, иссушающая ее, душащая ее. Нимбус танцевала в этой буре, билась о стены в попытках вырваться наружу и наконец упала и съежилась на полу. На нее намело такой толстый слой порошка, что она стала напоминать фигуру из Помпеи.
Ветер прекратился. Пыль осела. Публика замерла в ожидании, а Тил задержал дыхание.
В камеру хлынул яркий, почти ослепляющий свет, заполнил ее всю. Большинству зрителей пришлось отвернуться или прикрыть глаза. Они не слышали и не могли видеть воду, орошающую клетку. Но когда свет померк, они увидели Нимбус — выпрямившуюся и с воздетыми руками. И грязь и краска были смыты с ее тела. Чистая и прекрасная, душа не сгинула после смерти… Но восстановилась.
В камере воцарилась тьма. В нее погрузился весь аквариум. Спустя несколько ошеломляющих секунд последовал взрыв аплодисментов, и глаза Тила наполнились слезами. Да… Ему удалось. Это было сложное представление. Будоражащее и спорное представление. Но это было сильно и красиво, и он давился от гордости. Она почти… почти… затмила чувство вины.
Они ждали час, чтобы повторить все снова, — таймер у аквариума выдавал обратный отсчет. После этого — еще один перерыв. В это время Нимбус выходила в халате и тапочках и осматривала другие произведения искусства. Люди поздравляли ее даже больше, чем Тила.
Нимбус, Тил и его дядя стояли и беседовали, когда к ним подошли двое в безукоризненных костюмах. Один из них был человеком, второй — гуманоидом с Кали. Его черные волосы покрывал голубой атласный тюрбан, кожа блестела серым, губы были очень полны, а глаза располагались под небольшим углом и были целиком черными, словно кусочки обсидиана. Калиец пожал Тилу руку.
— Мистер Тил, меня зовут Дерик Стуул, и я не могу выразить в словах то, насколько я впечатлен вашей работой. Восхитительное отражение стадий жизни, всего жизненного опыта… А то, что представление начинается заново каждый час, лишь делает его еще более сильным, демонстрируя вечность цикла жизни, смерти и возрождения. Мне, как калийцу, это показалось особенно важным. Это отражает мои религиозные убеждения.
— Благодарю вас. Это универсальная тема.
— Воистину так. Я хотел бы ее купить.
Тил моргнул, чуть не хихикнул.
— Оу… а… правда? — Он почувствовал, как Нимбус возбужденно сжала его руку.
— Она ведь продается, не так ли? Это Дэвид Нассбраун, мой арт-брокер.
— Ага, здравствуйте… Ну… да, конечно. Хм…
— Сколько
— Ну, мне нужно подумать. Я, вообще-то, не знаю…
— Десять тысяч, — сказала Нимбус.
Тил повернулся, чтобы посмотреть на нее, но снова обратил взгляд на Стуула, когда тот сказал:
— Что ж, звучит весьма разумно. Мистер Тил?
— Конечно… да. Звучит разумно. — Он попытался подавить улыбку.
— Дэвид посоветовал мне не делать эту покупку из-за возможности поломки механики…
— Ну, она довольно-таки деликатна… Я в таких делах только любитель…
— Какая скромность! Я найму инженера, чтобы он над ней потрудился… естественно, без какого-либо ущерба для сути работы. Еще Дэвид говорит, что искусство не должно обесцениваться, а эта девушка, очевидно, со временем состарится, но мы будем волноваться об этом тогда, когда это произойдет…
— Что? — сказала Нимбус.
— Вы же не хотите сказать… что и Нимбус хотите купить…
— Ну, конечно, нельзя купить человека, но она должна будет отправиться вместе с работой — в этом нет никаких сомнений… Иначе, боюсь, мне придется отказаться. Она так изысканна, так чудесна, что я не могу представить эту работу без нее.
— Но, сэр, она не может жить внутри этой штуки!
— Она будет жить в моем доме, как живут мои слуги, и получать за свою работу пятьсот мьюнитов в неделю. Она сможет приходить и уходить, когда пожелает. Но с шести часов вечера, когда я прихожу домой, до полуночи, когда я отхожу ко сну, она должна исполнять свою роль. Один раз в час, отдыхая или занимаясь чем-то еще в промежутках. Думаю, это вполне честно. Да и работа вовсе не обременительна! Конечно, в выходные может потребоваться выступать чаще, если я буду дома…
— И вы не рассмотрите возможность найма другой исполнительницы по вашему выбору? — спросил Тил.
— Тил, — прошептала Нимбус. — Пять сотен мьюнитов в неделю! И десять тысяч тебе! Нам больше не придется беспокоиться о деньгах!
— Нам и вместе быть не придется.
— Я смогу приходить к тебе каждый день!
— Разумеется. — Стуул великодушно улыбнулся. Его белые зубы изумительно смотрелись на сером лице.
— Нам нужно это обдумать и обговорить, — сказал художник.
— Не нужно, — сказала его партнерша, его шедевр. — Тил, ты будешь дураком, если откажешься. И ты будешь дураком, оказавшимся в тюрьме, а потом мертвым дураком. А если ты согласишься, ты начнешь свой путь к тому, чтобы стать серьезным художником. И богатым художником! У этого человека есть друзья. И его друзья увидят «Станции».
— Совершенно верно, — сказал Стуул.
— Все просто будет так, словно у меня есть собственное жилье и работа.
— Этим оно для нее и будет, мистер Тил. Работой.
Да, думал Тил. Когда она была проституткой, это тоже было просто работой.
Из своих коленей под одеялом Нимбус сделала для Тила палатку. Это была хрупкая палатка на огромном холодном пустыре жизни, но она была всем, что у него было, и он вошел туда с той же страстью, с какой вошел и в убежище ее скользкого внутреннего жара.