Панфилыч и Данилыч
Шрифт:
Гавлет и Бурхало катались в глубоком снегу, тонули в нем, топили друг друга, а Шапка тем временем оттаскивала в сторону разорванного кобелями соболя, который упал с ветки, сброшенный судорогами агонии.
Шапка громко взвизгивала и тоже рвала соболя, придерживая его лапой.
Услышав нечеловеческий крик хозяина, Гавлет бросился в сторону, завяз в снегу и ушел под елки. Шапка уронила соболя и отбежала от него. Полузадушенный рыжим соперником, Бурхало добрел до соболя и лег рядом с ним в снег, показывая всем видом, что он готов до смерти отстаивать свою добычу.
Данилыч
5
Шапка прибежала на базу с разведкой, пожрала каши и улеглась возле крыльца, когда пришел из лесу Гавлет. Условия существования, при которых его били за то, что он выполнял свою работу честно и самозабвенно, Гавлет не принимал и не понимал, он всю жизнь был верным сторожем, становился смелым гладиатором, когда его стравливали с другими кобелями, охранял дом и семью хозяина, пока однажды не поймали его за обрывок веревки чужие люди и не затянули в самосвал, предварительно ударив несколько раз палкой по носу. Так он попал в тайгу. Потом Гавлет сторожил дом Данилыча и честно тоже отрабатывал свой хлеб.
А теперь Данилыч привел его в эту пустыню, где людей гораздо меньше, чем собак, не говоря уж об отсутствии прекрасного и надежного запаха истинной жизни, исходившего в далеком счастливом прошлом от хлебного фургона возле столовой.
Дверь базы открылась, и оттуда появился хозяин с ружьем в руках.
Гавлет приглядывался к хозяину – сердится хозяин или нет, отгонит от корыта с пищей или нет. Хозяин ничего не сказал, но поднял ружье к плечу.
Гавлет сгорбился и оскалил зубы, шерсть на загривке встала и зашевелилась, он смотрел на хозяина без страха, с бессильной ненавистью.
Гавлет, наверное, понял роковую ошибку, по которой собаки каждого владетеля готовы принять за истинного хозяина.
Рыжую шкуру Данилыч снимал, когда собака немного остыла. Тушку с оскаленными зубами, глазами, как подшипниковые шарики, Данилыч оттащил по снегу за барак, где была его свалка и отхожее место. Там ее, мерзлую, неделю расклевывали вороны.
Глава двадцать третья
НЕВОЗМОЖНО СКАЗАТЬ, А НАДО!
1
Тропа, по которой двигался с вьючными лошадьми Митрий, шла низами, была длиннее и легче, а там, где она должна была выходить в хребтик, Михаил и рассчитывал сделать встречу. Бежал Михаил шибко и вспотел, так что ждать Митрия, сидя за елкой, чтобы неожиданно выйти лоб в лоб, как он себе рисовал и планировал, не было возможности. Он быстро замерз и стал ходить по тропе. Идти навстречу – можно было разойтись. Потому он раскинул небольшой кострик.
Над головой неслышно перелетали снегири, мягкие, пушистые медлительные птицы. В клювах у снегирей лопались звонкие музыкальные зернышки. Они шуршали по кустам, неуловимо и легко, как солнечные пятна, и пинькали, будто хотели
Михаилу было холодно и у костра, солнечный мороз поджал где-то к тридцати. Михаил как раз закидал костер и только двинулся по тропе, как услышал на подъеме глухой колокольчик, брякавший редко и неравномерно, снежный хруст тяжелого лошадиного хода. Деваться было уже некуда.
Митрий встал как шел, и Маек толкнул его сзади грудью, дернул и испуганно закивал головой, позванивая удилами.
– Ты чо, Михаил?
– Клади, Митрий, ружье. Шевельнесся! Пропадай все, мать вашу в гроб!
– Я в ваши дела не вмешиваюсь, – потерянным голосом сказал Митрий, не двигаясь.
– Раз так, давай с ходу братову пушнину. Дело на принцип.
– Брат за брата не ответчик, Михаил. Глупости не сделай, я не виноват перед тобой.
– Где ворованная пушнина?
– Сверху. – Митрий отошел с дороги из-под коня, положил на тропу ружье и сел, не сметая снег, на валежину. Губы у него прыгали.
– Он когда ее положил? – спросил Михаил, развязывая мешок и доставая связку соболей, завернутых в тряпку. – Возвращался, однако?
– Да нет, – устало сказал Митрий, – ночью и положил.
– Немудро. Значит, на мою совесть рассчитывал – проверять не полезу.
– Говорил я: не надо, Петя, чо тебе, не хватает? Спорить с ним бесполезно. Зачем, мол, Михаила обманываешь, он к тебе как к отцу родному… Позор-то, позор- то какой!
– А он?
– Старость, то да се, дескать, его самого всегда обманывали. Ты, дескать, наловишь в этой тайге потом. – Митрий обошел лошадь и встал возле Михаила, не решаясь притронуться к нему протянутой рукой. – Ты на меня не имей, Миша. Виноват я, а ты не имей. У меня на тебя зла нету, макова зерна!
– Да за что на меня-то зло? За что-о? Разве я товарищество нарушил? Продавал кого-нибудь? Разве я воровал когда? Разве я могу в глаза-а врать? В гла- за-а? Могу?…
Собаки взволнованно и настороженно вглядывались в людей, готовые вцепиться в Митрия, пытавшегося поймать Михаила за руку и нарушить этим неприкосновенность драгоценной для них особы.
– Не кидайся. Садись, ну сядь, ну покурим! Я за себя прошу, не говори дома! За брата не прошу, за себя! У него нету, а у меня дети, Миша, детишки большие, мой младший с твоим Гришкой учится. Нехорошо им будет.
– Нет, вот ты скажи, – Михаил перешел на шепот, – ты скажи, ну вот ты у меня мясо попросил, рыбы, я когда-нибудь отказал? Когда? Нет, ну ты скажи, сказал кто про Мишку Ельменева?
– Михаил, я виноват, вот тебе все мои слова. Виноват, и все. Но с ним разве можно?
– На принцип надо идти, на принцип!
– Ему говорил, он же их в дерьме прячет! Страм какой, стыд! В дерьме!
– Но?
– У Махнова научился. Тот, говорят, тоже тайник сделал в отхожем месте. Уж никто же не полезет, добрый-то человек. Сверху-то корка, а дупло в валежине, он там мешочек пластиковый, и туда. Он же, братан, поднимал нас, маленькие были. Он хороший, Петька-то, был! К старости осмурел, копит, копит, копит, куда только копит!