Пандемоний
Шрифт:
Увертюры?
— А разве я что-то вижу? — удивился я. — Я всего лишь…
— Ну как мужчины не могут взять в толк, что и женщине иногда тоже просто хочется перепихнуться, и все.
Мужчины? С каких это пор я обрел множественное число?
Я отвернулся от Мариэтты и принялся смотреть в окно. Так и подмывало сказать ей какую-нибудь колкость. Впрочем, сейчас не тот момент. С другой стороны, какое счастье, что у О'Коннел не меньше проблем, чем у меня самого. Потому что почти все в ней сбивало с толку — и смена костюма от монашеского до рокерского, и привычка говорить с сильным ирландским акцентом. А еще шараханье от святоши к сексуальной
Впрочем, не исключено, что все мы такие — непоследовательные, раздираемые противоречиями. И все, что видим друг в друге — в самих себе, — это лишь разорванный контур, как в игре «Соедини точки и получи картинку», когда самих точек явно недостает.
Мимо окна пронесся дорожный указатель.
— Мы проскочили поворот, — заметил я.
О'Коннел резко затормозила — что, впрочем, не смертельно, потому что кроме нас на дороге никого больше не было. С тех пор как мы съехали с главной дороги, мы обогнали лишь полдесятка машин. О'Коннел вырулила назад и покатила к тому месту, где от шоссе ответвлялась второстепенная дорога.
На зеленом указателе была нарисована белая стрелка, которая указывала вдоль дороги, а под ней уже буквами — «Олимпия, 15 миль». Чуть ниже, более мелким шрифтом: «Больница».
— Больница? — удивилась О'Коннел.
Я пожал плечами. Никакой больницы на карте не было.
— Дай посмотрю.
Пока О'Коннел вела машину, я всматривался в далекие поля с обеих сторон дороги в надежде, что взгляд вот-вот выхватит красную силосную башню. Увы, я ничего не увидел — сплошные поля, а вдалеке отдельные купы деревьев.
Первым признаком города была невысокая, в ржавых пятнах водонапорная башня рядом с железнодорожными путями. Железнодорожный переезд был предоставлен самому себе. Дорога пошла чуть вверх, и мы принялись вертеть головами в разные стороны. У Канзаса есть такая особенность — в полдень можно увидеть, как рельсы тянутся на много миль в оба конца.
Впереди возникли невысокие постройки. Мы проехали мимо десятка жилых домиков, бензоколонки «Эксон», небольшого универсального магазина, двухэтажного кирпичного здания с вывеской «Антиквариат», сделанной осыпающейся белой краской между двумя верхними окнами. Неожиданно перед нами вырос знак «стоп» и перекресток, который, судя по всему, и служил центром города. Я или пропустил знак «Добро пожаловать в Олимпию», или его здесь отродясь не было.
— Куда теперь? — спросила О'Коннел.
Впрочем, какая разница, ведь выбор невелик: налево, направо, вперед. Дома вскоре поредели, и им на смену пришли вездесущие поля.
К сожалению, ничего даже отдаленно знакомого здесь не было. Мне не нужен голос, нашептывающий на ухо как в фильме «Поле грез». С меня достаточно какой-нибудь мелочи. Например, дорожного указателя или хотя бы смутного ощущения виденного ранее.
На перекрестке, на противоположной стороне от нас остановился пикап «тойота» — на вид поновее грузовичка О'Коннел. Водитель, круглолицая женщина с длинными каштановыми волосами, ждала, когда мы тронемся с места.
— «Тойота»… «тойоты», — произнес я.
— Что-что?
— Это я так, просто поезжай дальше, потом развернемся и покатим назад.
Когда мы проезжали мимо второго грузовичка, женщина-водитель помахала нам, и мы помахали ей. Кажется, мы поступили правильно, по-канзасски.
Городок
— Ну как, узнаешь что-нибудь? — спросила О'Коннел.
— Пока что нет, — ответил я и задумчиво пригладил волосы.
— Выбери направление, — посоветовала она.
— Считаешь, я все придумал?
— Скажи лучше, куда, по-твоему, мне ехать? — вздохнула Мариэтта.
— Город на самом деле существует, — ответил я. — Это, конечно, не значит, что где-то здесь под землей находится секретная лаборатория Доктора Тормоза — например, под тракторным ангаром. Но должен в нем быть какой-то смысл. Ты ведь у нас юнгианский мистик, тебе положено с ходу врубаться в такие вещи, а не мне. Это по твоей части — внутреннее озарение и все такое прочее. Сделай что-нибудь.
— По моей, говоришь?
— Не знаю, прочти молитву, что ли. Изреки какую-нибудь древнюю мудрость.
— Уговорил. Ты начинай читать, а я достану свою священную книгу «И-Цзин» и подброшу в воздух пару монет. А пока, скажи, куда мне ехать, черт побери!
Я указал на север.
Дело в том, что я сам толком не знал, что, собственно, мы ищем. Ход моих рассуждений был таков: Художник постоянно рисовал ферму. Я тоже рисовал ферму. Вывод: ферма важна. В библиотеке Вальдхаймов это представлялось мне неопровержимой логикой. Когда я открыл книжку про Человека-Радара, Олимпия показалась мне этакой землей обетованной.
Боже! Сначала я возлагал надежды на психоаналитиков, затем на доктора Рама, потом на О'Коннел. Теперь я как за спасительную соломинку уцепился за книгу комиксов, черт ее побери.
Мы проехали поворот к двум фермам, обозначенный парой почтовых ящиков, причем на каждом было написано «Джонсон». Дома и надворные постройки находились вдали от дороги, а вот силосные башни были видны хорошо. Правда, они серебристые, да и очертания самих ферм явно не те, что нужно.
Преодолев еще милю, мы въехали в крошечный пригород, затерявшийся посреди кукурузных полей. Восемь или девять домов, все новее и больше тех, что совсем недавно мы видели в городе. При взгляде на них возникало ощущение, будто они жмутся друг к другу, ища спасение от ветра. Бетонная плита на въезде возвещала: «Каменный ручей».
Никакого ручья я не заметил, хотя примерно через милю дорога пересекла узкий мостик над широкой каменистой канавой. Посередине высохшего русла красовался, словно задница гиппопотама, огромный валун.
— Ну и? — спросила О'Коннел. — Ты что-нибудь увидел?
— Пока нет.
— Мне ехать дальше?
— Забудь! — ответил я и посмотрел на здание, маячившее впереди. На вершине небольшого холма виднелась приземистая серая постройка — по всей видимости, больница. — Давай повернем вон там, а потом поищем, где перекусить.