Пандемониум
Шрифт:
Теперь я знаю, куда ведет история Рейвэн. Я вместе с ней иду к испачканной в грязи коробке из-под обуви. Я поднимаю покореженную от воды крышку. Ужас и отвращение, как черная тина, поднимаются к горлу.
Рейвэн понижает голос до шепота.
— Она была завернута в одеяльце. Такое синее одеяльце с желтыми овечками. Она не дышала. Я… я подумала, что она мертвая. Она… была голубая. Вся — кожа, ноготки, губы, пальчики. У нее были такие маленькие пальчики.
Черная тина забивает мне рот и не дает дышать.
— Не знаю, что заставило меня попробовать оживить ее. Наверное, я тогда немного тронулась умом. В то лето
Рейвэн вдруг умолкает. Она наклоняется и поправляет спальник Блу. Пламя костра низкое, в его красном свете я вижу, какая Блу бледная. Ее лоб весь в бисеринках пота, а дыхание медленное и прерывистое. Меня переполняет слепой, ни на что конкретно не направленный гнев.
Но Рейвэн еще не закончила свою историю.
— Я даже не подумала возвращаться домой. Просто взяла ее и побежала. Я знала, что не смогу держать ее у себя в Ярмуте. Такой секрет долго не сохранишь. Синяки и то скрывать было трудно. И еще я понимала, что она нелегальный ребенок. Какая-нибудь девушка родила ее от парня, который не был выбран для нее в мужья. Ребенок делирии. Ты знаешь, как они говорят. Дети делирии инфицированы от рождения. Из них вырастают калеки, извращенцы и сумасшедшие. Ее бы наверняка у меня отобрали и убили. Ее бы даже не похоронили. Они же боятся распространения заразы. Ее бы просто сожгли и выбросили вместе с мусором.
Рейвэн берет еще одну ветку и бросает ее в костер. Ветка мгновенно вспыхивает, и к небу взлетает белый язык пламени.
— Ходили слухи, что некоторые участки границы не защищены. Мы рассказывали друг другу истории о том, как заразные ходят туда-сюда через границу и пожирают человеческие мозги. Ну, все эти детские страшилки. Я не знала, верить в это или нет, но решила рискнуть. Я целую вечность обдумывала, как это сделать. В результате я накинула на ограждение одеяло. А дождь пришелся очень кстати — пограничники и регуляторы сидели в своих будках. Через ограждение я перелезла без особого труда. Но я не знала, куда пойду или что буду делать, когда окажусь по ту сторону. Я не попрощалась ни с матерью, ни с отцом. Я никак не готовилась, просто бежала. — Рейвэн искоса смотрит на меня. — Но думаю, что этого было достаточно. И еще я думаю, что ты знаешь, что это такое.
— Да, знаю, — хрипло отвечаю я.
У меня до боли сдавливает горло, я готова расплакаться в любую секунду и, чтобы этого не произошло, со всей силы вцепляюсь ногтями в бедра и пытаюсь разодрать кожу сквозь джинсы.
Блу мечется во сне и бормочет что-то невнятное. Хрипы у нее в груди становятся все серьезнее; когда малышка вдыхает и выдыхает, слышно, как что-то булькает у нее в груди. Рейвэн наклоняется к Блу и убирает мокрые пряди волос у нее со лба.
— У нее жар, — говорит она.
— Я принесу воды, — предлагаю я.
Мне отчаянно хочется сделать хоть что-то,
— Это ничего не изменит, — тихо отвечает Рейвэн.
Но мне необходимо двигаться, и я все равно ухожу от костра. Я иду к ручью через темный холодный лес. Полная луна висит высоко, она отражается на серебряной поверхности тонкого льда. Лед весь покрыт паутиной трещин, и под ним видна черная вода. Я разбиваю лед дном жестяного ведра и чуть не задыхаюсь, когда студеная вода через мою руку заливается в ведро.
В эту ночь мы с Рейвэн не спим. Мы по очереди промокаем холодным полотенцем горячий лед Блу. Дыхание малышки замедляется, и хрипы уже не такие громкие. Через какое-то время Блу перестает метаться и затихает. Бледно-розовый рассвет начинает вытеснять ночь, а мы все промокаем лоб Блу… Хотя к этому времени она не дышит уже несколько часов.
Сейчас
Мы с Джулианом идем сквозь темноту. В туннеле не хватает воздуха. Мы идем медленно, это настоящая мука, потому что нам обоим отчаянно хочется бежать. Но мы должны двигаться бесшумно и не можем воспользоваться фонариками. Это слишком рискованно. Мы идем по огромной сети туннелей, а я все равно чувствую себя как крыса в коробке. Я не очень уверенно держусь на ногах и вынуждена держаться левой рукой за скользкую сырую стену туннеля. В темноте то и дело возникают и исчезают какие-то черные силуэты, а по стене ползают мокрицы.
И крысы. Они пищат по углам, перебегают через рельсы, их когти противно стучат по стене.
Ничто вокруг, ни звуки, ни запахи, не меняется, и невозможно определить, сколько времени мы идем и куда — на восток, на запад или по кругу. Иногда мы идем вдоль старой железнодорожной колеи. Наверное, здесь когда- то ходили настоящие поезда. Я вконец обессилела, и нервы мои на пределе, но все равно у меня поднимается настроение, когда я представляю, как в этом темном лабиринте туннелей с грохотом проносились поезда, а в них свободно передвигались свободные люди.
В туннеле кругом вода, иногда она течет тонкими ручейками, иногда поднимается на пару футов, она вонючая и в ней полно мусора, очевидно, он попал сюда из-за засора в канализации. А значит, мы не так далеко от города.
Я все чаще спотыкаюсь. Уже несколько дней я не ела нормальной нищи, и у меня болезненно пульсирует шея в том месте, где стервятник порезал ее ножом. Джулиан теперь постоянно должен протягивать руку и поддерживать меня, чтобы я не упала. В итоге он обхватывает меня за талию и волочет вперед. Я благодарна ему за то, что он пошел на физический контакт. Когда тебя кто-то поддерживает, гораздо легче, несмотря на усталость, идти дальше и постоянно напряженно вслушиваться в тишину, ожидая, что в любую секунду из мрака появятся стервятники.
Мы идем несколько часов без остановки. Наконец темнота начинает рассеиваться, и я вижу, как откуда-то сверху в туннель просачивается серебристый свет. В потолке целых пять решеток. Впервые за все эти дни я вижу над собой небо, оно как лоскутное одеяло из облаков и звезд на черном фоне. Я непроизвольно вскрикиваю от радости. Это самое прекрасное из всего, что я видела в своей жизни.
— Решетки… — говорю я, — Мы сможем…
Джулиан проходит вперед, и мы в первый раз рискуем зажечь фонарик. Джулиан направляет луч вверх и отрицательно качает головой.