Пандем
Шрифт:
— С чего бы это? — удивился голос. — Ах, ты же в отпуске, а я думала, ты, как всегда, забыл о нашем с Леркой дне рождения…
— Когда это я забывал о вашем дне рождения?!
— Чем орать, лучше поздравь меня ласково. И Лерке позвони прямо сейчас, а то она на работу уйдет.
— С днем рождения, Александра, — сказал Ким, потирая свободный от трубки висок. — Расти большая и красивая.
— Во-от, — голос в трубке был доволен. — Прости, brother, я честно не подумала, что ты еще дрыхнешь. Завтра в шесть у нас party, приходите с Аринкой к маме с папой, будем пить и безобразничать. Завтра в шесть, как понял, прием?
…Ким отлично помнил удивление,
— Ты знаешь… Не братик и не сестричка.
— А кто?! — поразился семилетний Ким.
Отец со значением показал два пальца (как потом оказалось, он, почти не пьющий, в тот день опустошил объемистую бутылку коньяка):
— Две… две сестрички. Вот это номер!..
Арина проснулась в полвосьмого; как только она села на кровати, как только огляделась, протирая глаза, как только Ким поймал ее первый утренний взгляд — оказалось, что ей лучше. Еще некоторое время он боялся ошибиться — но Арина поднялась, улыбаясь, свободная от страхов и полная энергии: что сделать, чего купить, а не затеять ли пирожки…
— Пандем.
Темный экран телевизора засветился сам по себе, проявился, как фотография в кювете; с экрана смотрел тот, кого назвали по имени, и столь эффектное его появление заставило Кима ощутить внезапную усталость.
На кухне Арина, напевая, позванивала посудой.
— Уйди, — одними губами попросил Ким.
Экран погас. Вместо Пандема Ким увидел свое отражение — искаженное, будто в кривом зеркале.
Арина вошла, вытирая руки маленьким оранжевым полотенцем:
— Я вот подумала… Мне к врачу на двенадцать, а потом я могла бы зайти в универмаг и купить девочкам подарки.
— Я сам, — быстро возразил Ким. — Никаких универмагов, лучше пройдись пешком от поликлиники. А если будет дождь, так и вообще никуда не ходи.
— Мне снилось, что ты с кем-то на кухне разговаривал, — помедлив, сказала Арина.
— Да? — спросил Ким так удивленно, как мог.
— Крышку завинчивай, — Арина взяла с книжной полки незакрытую аптечную бутылочку. — Они же испаряются и воняют.
— Ага, — сказал Ким и отвел глаза.
«Только время, — думал он, следуя от витрины к витрине, от отдела к отделу, от стойки к стойке. — Я мыслю ясно, ориентируюсь уверенно, помню себя твердо; существуют две только вероятности, только две, все прочие — производные от них. Либо Пандем существует, либо, к сожалению, я серьезно болен. Либо я болен, либо… Пандем существует, но он не тот, за кого себя выдает. Например, меня намеренно сводят с ума… ерунда. Меня вербуют куда-то… еще большая ерунда. Меня снимают скрытой камерой, это новая телепрограмма… а вот это точно разновидность бреда. Только время и выдержка, черт возьми, у меня нет возможности проверить, мой ли мозг выстроил эту систему галлюцинаций. Если отмести с порога гипнотизеров, инопланетян, просвечивание лучами сквозь стенку — что останется? Останется двадцать девятое февраля, и если я бредил в тот день — значит, весь мир бредил…»
В универмаге было людно. Ким бродил, как в джунглях, то и дело возвращаясь по собственным следам. Натыкался на людей, извинялся, когда натыкались на него; все, что годилось в подарок сестрам, было неподъемно по деньгам, а все доступное в подарок не годилось.
— Извините, — сказал он в очередной раз, споткнувшись о чью-то ногу.
И поднял глаза.
Прохоров Виктор Антонович, учитель химии и биологии, еще месяц назад смертник, а теперь круглощекий и деловитый, стоял у прилавка канцтоваров,
Ким отпрянул.
Глаза Прохорова изменились — он узнал Кима.
— Здра-авствуйте, — сказал чуть нараспев. — Рад ви-идеть…
— Деда, — сказала девочка и нетерпеливо дернула Прохорова за рукав. — Я выберу синенький и вон тот желтый.
Ким стоял, не зная, что сказать.
…Специалисты, отлично знающие свое дело. Для них пациенты были номинальными людьми, телами, механизмами, записями в истории болезни, собранием анализов и диаграмм. Соотношение смертей и ремиссий зависело от везения да от профессионализма. «К этому нельзя привыкнуть», — когда-то говорил молодой еще, начинающий Ким, и его коллега, хирург — золотые руки, щурил холодные внимательные глаза: «Можно. Надо».
— Я тоже рад вас видеть, — сказал Ким. — Я тоже… Извините.
И поспешил прочь. Малодушно сбежал.
«Пандем…»
«Да, Ким», — голос внутри головы.
«Ах, черт… Будь ты неладен…»
«Поверни налево в стеклянную дверь, там бутик, примерочная за желтой занавеской, возьми любой свитер, спрячься в примерочной, поговорим…»
Тяжелая ткань закрылась, отрезая кабинку от пустынного отдела дорогой одежды. В высоком зеркале Ким увидел свое незнакомое лицо — бледное, с очень тонкими белыми губами; опустился на кожаный табурет, положил на колени синий, как небо, свитер — на три размера меньше, чем мог бы на себя натянуть.
…Мог ли он знать, что за дверью налево — этот самый бутик? Теоретически — да… Знал, да забыл…
«Ты нервничаешь. Ты начинаешь в меня верить. Твое представление о мире плывет».
Голос Пандема звучал внутри головы. Ким снова посмотрел на себя в зеркало, засмеялся — тихо, чтобы не смущать продавщиц. Боже мой, и это мужчина, хирург…
«Это нормальная человеческая реакция, Ким. Под слоем твоего страха и неверия имеется радость, естественное чувство при мысли о том, что кто-то должен был умереть — но живет».
«Пандем…»
«Хочешь, помогу тебе выбрать подарки сестрам?»
— Ты?! — спросил Ким слишком громко. Продавщица, шуршавшая полиэтиленом неподалеку от примерочной, подозрительно притихла.
«Ну конечно, я. Чему удивляться?»
Сестра Кима Александра вышла замуж в шестнадцать лет и школу заканчивала экстерном; по пятницам (и иногда по вторникам) замужняя Сашка ходила в школу вместо сестры Леры — в пятницу были сдвоенные уроки обожаемой Сашкиной литературы, а на вторник выпадала обычно сдача физкультурных нормативов. Ким знал, что «литераторша» прекрасно различала близнецов, зато «физкультурник» — нет.
Сашкин муж был старше ее на год и после школы поступил в военное училище. Характер у него был чудовищный — в первые месяцы после Сашкиного замужества Киму неоднократно случалось драться с будущим офицером, разрывать с ним отношения навсегда и снова, стиснув зубы, мириться. Алекс (а имена у юных супругов были одинаковые) будто поставил себе целью делать все наоборот и вопреки; отец его, преуспевающий адвокат, мостил сыну мягкую дорогу на юридический — тот с наслаждением ослушался и пошел в казарму. Родители Кима переживали за дочь, родители Алекса приходили извиняться за сына, сама Александра готова была защищать мужа зубами и когтями (у Кима навсегда остался маленький шрам на мизинце — сестра в пылу полемики укусила). Так миновал нервный год; на втором курсе училища Алекс очень неудачно сломал ногу, был комиссован и до сих пор слегка прихрамывал.