Пан Володыёвский
Шрифт:
— Да, — низким голосом отвечала панна Кшися.
Володыёвский не сводил с нее глаз. Никогда еще не казалась она ему такой красивой. На голове у нее была атласная шапочка, и белый лебяжий пух оттенял бледное, озаренное мягким светом месяца лицо, так что видна была и благородная линия бровей, и опущенные долу ресницы, и едва заметный пушок над губою. Каждая черта ее дышала добротой и спокойствием.
Пан Михал чувствовал что-то дружеское и глубоко родственное во всем ее облике.
— Если бы не слуга,
— Не говори мне, сударь, таких слов, — отвечала Кшися, — я их недостойна, скажи лишь, что останешься, чтобы и впредь я могла тебя в час печали утешить.
— Нет, я еду! — отвечал пан Володыёвский.
Кшися замерла на месте:
— Быть того не может!
— Солдатская служба! На Русь еду! В Дикое Поле.
— Солдатская служба… — повторила Кшися.
Умолкла и быстрым шагом поспешила к дому. Пан Михал шел возле нее, чуть смущенный. Грустно ему было, не по себе и неловко. Он хотел что-то ответить, но разговор не клеился. И все же ему казалось, что они должны объясниться, именно сейчас, наедине, без свидетелей. «Только бы начать, — подумал он, — а там уж пойдет…»
И ни с того ни с сего спросил:
— Пан Нововейский давно приехал?
— Недавно, — отвечала Кшися, и разговор опять оборвался,
«Не надо так начинать, — подумал пан Володыёвский, — эдак никогда ничего путного не скажешь. Должно быть, от тоски я последней крупицы разума лишился». И так некоторое время он шел молча, только усы у него топорщились все больше и больше.
Наконец возле самого дома он остановился и сказал:
— Видишь ли, сударыня, если я столько лет своим счастьем жертвовал ради отчизны, как же и теперь ради нее утехами своими не поступиться?
Володыёвскому казалось, что столь простой аргумент должен тотчас убедить Кшисю, но она, помедлив, ответила с мягкой грустью:
— Чем больше пана Михала узнаешь, тем больше чтишь его и ценишь…
Сказав это, она вошла в дом. Уже в сенях долетели до них Басины возгласы: «Алла! Алла!»
В гостиной они увидели Нововейского, который, согнувшись в три погибели, с платком на глазах, шарил по всей комнате, пытаясь поймать Басю, а она с возгласом «Алла» увертывалась от него. Пани Маковецкая у окна беседовала с паном Заглобой.
Но с их приходом все изменилось. Нововейский снял с глаз платок и подбежал к пану Михалу здороваться. Подскочила и запыхавшаяся Бася, а там уж и сестра с паном Заглобой.
— Так что там? Говори же! Что сказал пан гетман? — начались расспросы.
— Дорогая сестра, — отвечал Володыёвский, — коли хочешь передать мужу весточку, пользуйся оказией, на Русь еду!
— Уже посылают! Ради всех святых, никого не слушай и не езди! — жалобно воскликнула пани Маковецкая. — Что же это такое, никакого роздыха тебе нет.
— Неужто назначение получил? —
— Рущиц в Крым едет, я у него хоругвь принимаю, вот и пан Нововейский сказывал, что весной все дороги от людей черными станут.
— Неужто и впрямь одним нам суждено будто псам дворовым отбрехиваться, Речь Посполитую от татей охраняя! — воскликнул Заглоба. — Другие даже не знают, из какого конца мушкета стрелять, а мы никогда покоя не ведаем!
— Полно! Это дело решенное! — отвечал пан Володыёвский. — Служба есть сдужба! Я слово пану гетману дал, что воевать буду, а позднее ли, раньше ли — не все ли равно.
Тут пан Володыёвский, подняв указательный палец вверх повторил тот же довод, что и в разговоре с Кшисей:
— Видите ли, друзья любезные, коли уж я столько лет от счастья бежал, то какими глазами буду сейчас на вас глядеть, ратную службу на милый досуг меняя?
На это никто ему не ответил, только Бася подошла к нему, нахмурившись, надув губки, словно обиженный ребенок, и сказала:
— Жалко пана Михала!
А Володыёвский весело рассмеялся.
— Дай бог тебе счастья. Ведь ты еще вчера говорила, что любишь меня, как татарина!
— Вот еще! Как татарина! Не говорила я такого! Вы, сударь, там на татарах душу отведете, а нам без вас здесь скучать придется.
— Угомонись, гайдучок! (Прости, что я так тебя зову, но только ужас как идет тебе это прозвище.) Пан гетман сказывал, что отлучка моя будет недолгой. Через неделю или две отправлюсь в путь, а к избранию и коронации непременно должен поспеть в Варшаву. Сам гетман этого пожелал, и быть посему, даже если Рущиц из Крыма к маю не вернется.
— Вот и отлично!
— Эх, была не была, послужу и я у пана полковника под началом, — сказал пан Нововейский, быстро взглянув на Басю.
А она в ответ:
— Губа не дура! С паном Михалом служить всякий рад. Езжай, езжай, сударь! Пану Михалу веселей будет!
Молодец только вздохнул, провел широкой ладонью по пышным волосам своим и вдруг вытянул вперед руки, будто играя в жмурки, и закричал:
— Но сначала я панну Барбару поймаю, ей-ей, поймаю!
— Алла! Алла! — звонко воскликнула Бася.
Тем временем к Володыёвскому подошла Кшися. Просветлевшее лицо ее было исполнено тихой радости.
— Ах, злой, нехороший пан Михал! К Басе добрый, а ко мне злой.
— Я злой? К одной только Басе добрый? — с удивлением переспросил рыцарь.
— Басе пан Михал сказал, что скоро вернется, а кабы я это знала, не приняла бы отъезд так близко к сердцу!
— Ненагляд… — воскликнул было пан Михал, но тут же умерил пыл: — Друг мой дорогой! Сам не помню, что я наговорил, совсем, видно, голову потерял!