«где каждый близкий с рождества под дулом невозврата…»
Людмиле Вязмитиновой
где каждый близкий с рождества под дулом невозвратаи с детства вычерчен асфальт: вот нолик, вот беда, —не надо уводить, язык, потерянного брата,вести ко мне по кольцевой в прицельное «сюда»;отдай вразвалочку огонь – в ладони одиночек,где новой черни позывной звучит как блоковский гудок,а в ухо – крик о мудаках дорвавшейся до точек,так, боже, страшно одинок, так, боже, одинок,что мнится – кончится как Бек: неходовое злато,культура в старческих руках – в растерянность родне;отсыпь иллюзий пощедрей на все её «не надо»,не всколыхни неверный гул на неглубоком дне,что чуть над бездной воспарит – и поутихнет вроде,в потёмках лешие души, забьётся дивный страх,посажен памятью на цепь – и ни один не бродит,лишь прежний розанов сидит на гнущихся
ветвях,с листочком клейким под рукой плодит свои подобья,и вновь скорбящая встаёт – и запирает дом,пока тусовочный содом – и небо исподлобья,пока горит её планшет немеркнущим огнём
«где звонит телефонное облако-сын…»
где звонит телефонное облако-сын,проступая из тьмы меловой,и в мембране – слова из плетёных корзин,колыбелька к воде головой,травяное ку-ку, шаровое ква-ква,роза, росчерк, режим, —– не покинь, – говорю, – за-слова,наделённые детством большим,с перспективой из самого синего льда,с голубым пулемётным огнём,бологое, будённовск, беслан и беда,бог, который всегда не при нём;пролетающий:– облако, рома, аминь, —жёлтый лес и струящийся мох,– как горит, – говорит,– говорю: – не покиньпепел, ветер, письмо,рыжим дымом объятый свой лучший росток,свой побег молодого огня,эту тайну, что несколько строк,что учитель умнее меня;через веру в пятьсот эскимо вопреки,в миллион охуительных роз,проступает осколок из детской руки,что на небо внезапно пророс
«– лунный, как приём, зачем раздет…»
Роману Шишкову
I
– лунный, как приём, зачем раздетна дожде и боль дрожит живая? —пропевает: – я лисёныш-свет,братец подступающих планет,форвард обступающего лая;где горела память – щиплет йод;рай-земля, где злились и гуляли;и тебя не знаю – значит, врётбережный пушок-светодиодс певчей ранкой в щуплом окуляре;вот сейчас прорвётся – не сломай,запоёт на весь вагонный рай;не подпой – не в той учили школе;и простые – «слава», «воздух», «рай» —пенки, травянистые бемоли;не спугни – так жутко и светломолоку, чернея о целане;вот застыло и переросло,вот летит, пломбира два кило,твоего забвения сценарий;встреча-самолётик на потом,нотный хохот в бортовой тетради.взрослое в протянутой: «о том?».детское плечами: «бога ради».
II
Это чьи-нибудь семнадцать лет…
Сергей Королёв
это чьи-то двадцать, сон во сне,лонг-листы, полутона, цикада;мимо мчащий, бдящий обо мне,двести лет молчащий обо мне,в зарослях не находящий брата;я смотрю в окно мильоны лет,временем беременный, как рыба;ходит по бульвару толстый мент,встретишь – обними за этот свет,прогони и не скажи «спасибо»,пусть судачит – сам-вода, сам-дно —где-то удивившемуся богу,как возможно: череп, снег, окно;тот, мерцавший, скажет: «всё равно»,протечёт по ленте, скажет: «много»,скажет: «сложно», сленг по словарю,снег по снегирю. смотри: дорожкадолго не расчищена. смотрю.рядом будь, я скоро докурю,и ступай, а я ещё немножко.
вариации
I
где небесная живность болит человеки цветущая рана легкагде в земельном разломе стоит человекс молчаливым лицом цветникабудь блажен двадцать первый непрерванных стрелтех что пенье и ветки в огнеза того что помимо лица посмотрели невзглядом понравился мнеа когда и в цветенье ночном никогоподземельем «уйду не могу»помолись человеку и саду егочеловеку и саду в снегу
II
где прежний человек земли его разломлица его бензин и всё огонь болящийгде новый человек дрожит цветущим сноми видит дивный сад и над огнём встающийгори мой новый день в огне цветущих стрелза тех что видят сад и говорят о праздникза нового того кто мимо посмотрели страшен мимоцвет о бред и собеседника если и в его цветенье «не могу»и страшно в темноту в сияющее мимоон видит сад слепой там человек в снегуоставивший творец и свет неразличимый
«как
пишешь ты ночью «простимся в упор»…»
Полине Барсковой
как пишешь ты ночью «простимся в упор»в созвучье бессонном и адском,так пишет барсковой расстрелянный горв заснеженном сне ленинградском:– я смертельно убит, недолюблен и гол,полз к тебе по блокадному снегу;говорил «подойди», но никто не пришёл;«обретай», говорил, но никто не обрёл;дай доесть хохотунью ревеккуи в ладонях держи мой расстрелянный прах до утра,словно ягоду смерти, сестра.так сердце твоё светоёмко горитв очкастом труде непобедном,что каждый из нас вырастает навзрыд,колеблем бедою и ветром:я стучался в окно, где возлюбленный брат,пылью был и кричащей горою;отвечал белый шум, пустота, пип-парад,что мечта – на ремне и в клею – ленинград;не люблю, не пущу, не открою;ты одна мне – кровавый экслибрис, бессмертья пора,дай погрызть беззаветное сердце твоё до утра,укачай, золотая сестра.когда мы – и зальцман, и гинзбург, и я —встаём над крылатой полиной,в нас кружится смерть – молодая шлея —с нерайской улыбкой змеиной:– каждый поезд себе, кисловодск и челяб,сам открытая власть и затворник;говори только с тем, кто безумно ослаб,пусть живыми встают из расслабленных лапнищий ангел и съеденный дворник, —– так бормочет она, неархивна, как боль и беда;так она говорит, словно голос уже неотсюда,и над нею всю ночь, словно раненый отблеск труда,как блокадный трамвайчик словесного блуда,молодые стоят провода
«смотри: вот это литпроцесс, а вот звезда в губе…»
Анне Маркиной
смотри: вот это литпроцесс, а вот звезда в губе,а это лес, блеснувший лес, сам-тишина себетам день без малого вранья, там я, и жданный, и ночной,теперь, о дочь, о жуть моя, поговори со мнойтам чудеса, там ты меня без мысли о любом,сидит шаламов у огня, весь в нимбе голубом,колымский свет над ним поёт о том, как не проси,и зэки слушают на взвод, транссиб и новосиб,и потому что свет взрывной в осколочной губе,он тоже облако себе, чудовище себе,во рту огромном темноты, внеплановом дыму,уже поблизости не ты, а кто – я не пойму:он издан весь и в смерти весь, он полудённый брат,но голос говорит, что месть и зеркалу не рад,стоит, я вышел – я ушёл, что мне твой зов и вой,как будто сам себе укол – верблюжий, горловой,вакцина в дымовом плече, на музыку слова;но он лишь бог или ничей – и тянешь однова,как через час земля жива, как песня осетра,сидим, зажившая трава, у одного костра
«когда-нибудь, прелестное созданье…»
когда-нибудь, прелестное созданье,мы станем вровень вдоль пространства ада:не ты нарцисс, а я чертополошныйрасцветший бред – арсению мариной;не имени аминь в артельной гонке(«так побежала – словно засверкала, —отхлёбывает чай воспоминанье, —остановилась лампочкой погасшей.жена. в общаге выключили свет»).когда-нибудь, прелестное созданье,ты повзрослеешь – и меня увидишь:и этот сердца пафос невъебенныйза тенью слов – увидишь по-другому:как сердце, истаскавшись по борделям,так глупо хочет слома и тепла,чтоб на хер всё – и всё же постоянства,того, что есть у всех, – и не дано.лицом к лицу – и к чёрту расстоянья:все двадцать два мои полуслепые,все восемь лет ебучего эйджизмасминает время в детский завиток.так страшной осенью, возвышенные разным:я – ревностью и светом белокурым,ты – выстрелом сквозь пёстрые очки,без рук вблизи (их накрепко разъяли),без – до звоночка – нежности заплечной;ты – с молодым, я – с постаревшим сердцем, —в единый дом – с часами за стеной.
«распростёр в познанье ночной шатёр…»
Ты тёмная личность…
Денис Новиков
распростёр в познанье ночной шатёр —только, мой доверчивый, и видали;а внизу алмазы, неробкий хор,ограняясь, оду поёт детали:ясен-ясен белый себе отцу,чёрен чёрный, как ты ни пестуй сына;будь блажен, огонь моему лицу,человека тёмная половина,что небывшим акмэ идёт-гудёт,точит зуб на скрывшееся в минуте:озаренья блик между всех тенёт,невеличка-спичка придонной жути:осветила, спела из белой мглы —зэцкий рот в коронках, всем лыбам лыба;не хочу в дневные Твои углы,дай усмешку дна – и за то спасибо:за вагон необщий, ограду ртас неалмазным запахом перегара;отправное чёртово «никогда» —перелезший дух, заполярье дара.