Память Древних
Шрифт:
Смотрители, вооруженные письменным дозволением короля Даангвула, привлекли к работе еще пару хранителей. «Чтобы жизнь сладкой не казалась» — прокомментировал Йорсон с густым смешком.
Данан с необъяснимым упорством листала все, что попадалось под руку в надежде уцепиться хоть за какую-нибудь деталь. Откладывая каждый следующий лист, она потирала переносицу; заканчивая со стопкой — растирала шею. Она не трогала виски, как делала прежде почти постоянно. Можно было предположить, что, удовлетворённый тем, что они, словно отара овец, проследовали его плану, Темный архонт на время притих. Но Дей, Борво, Йорсон и остальные знали наверняка —
После первой ориентировки от Эдорты, ту ловко взял в оборот Борво — вычитывая, что-то переспрашивал, тыкал пальцем в строчки, призывал какого-нибудь из хранителей и ужасно живо консультировался по поводу каждой запятой — а это не какой-нибудь тайный символ? Дей такому положению вещей радовался — и без конца, как по примеру, терся возле Данан. У них так и не вышло поговорить наедине. Не вышло не без причин, разумеется, но что это меняло? Она могла бы уделить ему четверть часа до того, как прыгать в постель к эйтианцу! Можно подумать, они за время странствий не накувыркались!
Впрочем, он тоже мог бы настоять на разговоре, если б откровения о голосе Редгара не поразили его так сильно. Архонт по-прежнему проявлялся голосом и интонациями Тысячи Битв, но теперь, вслушиваясь, Дей ловил себя на отвращении. Он первые подумал, что начинает понимать, отчего у Данан такой скверный характер — как иначе, если она с самого начала ведет в голове настолько сложный диалог? Конечно, у неё это голос не Реда, а голос самого Темного, но… Интересно, а на что похож этот «его собственный голос»?
У Диармайда было из-за чего рассориться с Данан в хлам, но он молчал. Потому что путь ссор в самом деле никуда их не привел. А вот старое, доброе товарищество, как в походном шатре военного лагеря короля Драммонда, в свое время смогло сблизить. Поэтому сейчас Диармайд из кожи вон лез, чтобы быть добрым другом, смешливым компаньоном, приятелем и возможно самую чуточку — чем-то большим. Он мягко касался Данан, подавая листы, прислонялся грудью к женской спине, заходя сзади, чтобы якобы, помочь достать хроники с полки повыше, пододвигал стул, когда Данан снова садилась за стол. И выл в душе от безразличия, с которым Данан принимала каждый жест. Не потому, что это был он, Диармайд, а потому, что, похоже, для нее вообще все утратило важность. Все, кроме того, кому принадлежали её мысли.
Жал, видя недвусмысленное внимание с стороны Диармайда, супился сам на себя. Он не имел права на какую-либо глубокую симпатию, и даже мог поклясться в душе, что не особо-то и привязан к Данан. Вот только… Ей хватит и его собственного внимания! А Дей мог бы охаживать любую другую женщину, да хоть бы Эдорту! Да, конечно, успокаивал себя Жал, его с Данан отношения не подразумевают и не допускают ухаживаний, внимательных знаков, и уже тем более — ревности.
Но разве прошлым вечером, когда он помог ей принять ванну, это не было вниманием, ухаживанием, заботой?
Эльф был готов с остервенением бить Диармайда по лицу весь день, и причина делалась очевидной: Данан может быть с кем угодно, но без него, Жала. А пока она с ним, то — с ним.
Глава 12
Расследование об исчезновении Аберта Вектимара постарались скрыть. Однако шило все равно торчало острием наружу сквозь плотный и хорошо затянутый мешок тайны. Вскоре весть о пропаже некоего ценного пленника облетела дворец, как зараза. Толком никто не знал имен, и пересуды пошли один нелепее другого. Доходило до
Молдвинны ничего не подтверждали и не опровергали: им приходилось соблюдать осторожность. Оба воочию вспомнили, что, когда только король Драммонд погиб, а Брайс и Продий вернулись живые и целые, двор лютовал. Никто не желал примиряться с правлением Хеледд, и сейчас, когда речь зашла о высокопоставленных пленниках, трон Даэрдина под ней снова зашатался. Королева теряла контроль тем больше, чем чаще встречала в лицах людей вокруг прямые взгляды. Все складывалось, как предрек отец. Вектимар был не единственным их родовитым пленником. Если одному помогли сбежать, значит, можно вытащить и остальных. Вынужденно присмиревшие прежде лорды и леди стали колебаться в лояльности, а силком порабощать сейчас ропщущих, значило ополчить против себя весь дворец, кроме, может, самых доверенных. Их едва ли наберется больше полусотни.
Альфстанну и Айонаса такое затишье напрягало даже больше, чем любые активные действия. Они находились практически под арестом в собственной комнате. «Сбежавший был опасным преступником! — говорили им. — Это для вашей безопасности! Нельзя рисковать единственной наследницей Батиара Стабальта и героем, давшим отпор парталанцам!».
Нельзя, чтобы они связались еще хоть с кем-то, — не сговариваясь, слышали Айонас и Альфстанна. Преданные сами себе, они с трудом находили, чем себя занять. Ситуацию накаляли шепотки прислуги, хихикавшей за дверью: «О, столько времени наедине! Наверняка камни для верной любви помогут им заделать сыночка!». Зато Стабальт, наконец, принесли приличную одежду — целых три платья! — и это немного скрасило настроение августы. Совсем чуть-чуть, ибо с каждым днем поводов у Альфстанны помрачнеть становилось больше. В надежде ободрить девушку и отвлечь от тягостных мыслей, Айонас рассказывал про свой надел, про сына и дочь, расспрашивал про Батиара, про Толгримма, про Берена, про жеоды.
Будь они неладны, — усмехался август в душе.
Такой вопрос застал Альфстанну поздним вечером. Двор отошел ко сну, её, как обычно, фрейлины приготовили к ночи словно в бордель, и девушка была вынуждена опять облачиться в рубашку мужа. Сверкая стройными ногами, она сидела за столом и ножом для резки фруктов аккуратно выковыривала с одной из друз мелкие розоватые камешки. Затем колола их поперек сечения чем-то напоминающим стальной, убийственно заточенный стилос, переданный на дне сундука вместе с жеодами, при этом нарочно ломая ровные кристаллики до крупной крошки. Закончив, разложила по нескольким пергаментам на порции и завернула минеральную крошку в отдельные конвертики. Насчиталось шесть штук, каждый свободно помещался в ладони. Стабальт протянула Айонасу три.
Тот, не совсем понимая, к чему бы это, принял и попытался отшутиться:
— Это же вроде аметист, да? — уточнил Диенар. Фразу: «Камень любви и верности», — он так и не произнес, но Альфстанна услышала легкую усмешку. Или женского здоровья? Он плохо помнил.
Альфстанна вздернула подбородок и выгнула бровь: за кого он её держит? В самом деле, опомнился мужчина.
— Похож на аметист. Но тон совсем другой, ближе к коралловому. Видите, август?
«Август». Диенар вздохнул: с известного разговора она больше не обращалась к нему по имени и звала неизменно августом или, реже, милордом. От этого нередко грустнел сам Диенар.