Палачи
Шрифт:
– Прощай, Денни.
Старая дружеская кличка вырвалась непроизвольно. Я и позабыл-то ее. Семь долгих лет с удовольствием ненавидел Денисона, однако теперь недоставало пороху.
Притаившись у парадной двери, стоя в надвинутой на самые брови меховой шапке Александра Котко, в его длинном пальто, я порадовался тому, что успел на славу поваляться под Флоридским солнцем: издалека двух рослых, загорелых мужчин и перепутать можно. Щелкнул замками портфеля-"дипломата", старательно разворошил бумаги, дабы они живописно торчали там и сям.
Замки теперь не закрывались,
Прижимая полураскрытый черный портфель к самой груди, я пулей вылетел на крыльцо и, спотыкаясь, ринулся вдогонку автомобилю.
– Денисон, какого черта?!!
– орал я, надрывая голос, ибо орать фальцетом, если у вас низкий тенор, почти баритон, весьма затруднительно.
– Вернись! Денисон, вернись, ублюдок!
Старательно поскользнувшись, я шлепнулся, не забыв отпустить портфель. Бумаги посыпались во все стороны. Я отчаянно попытался сгрести их и запихнуть назад, потом бросил взгляд на удалявшуюся машину, презрел "дипломат" и вскочил.
– Денисон, иуда проклятый!..
На заднем сиденье виднелись моя собственная шляпа и поднятый воротник моего же пальто, надетых на Котко. На переднем сиденье шла борьба в обнимку. Потом автомобиль со скрипом затормозил, правая дверца открылась настежь и серебристая блондинка Мисти впечатляюще вылетела вон.
Ей вослед шлепнулся ярко-голубой дорожный чемодан. Колеса яростно завертелись, и мерседес опять понесся наутек.
Добравшись до Мисти, я ухватил ее за ворот парки, столь же голубой, сколь и чемодан. Девица, должно быть, не любила цветового разнобоя.
– Сука!
– заверещал я, отвешивая блондинке умеренно сильную оплеуху. Мисти пошатнулась и рухнула - то ли нарочно, то ли впрямь потеряв равновесие.
– Говорил: заставь дождаться! Заставь!
– Я пыталась, Линк, пыталась! Меня за это и выкинули!
Наверху по-прежнему пылал расточавший приятное тепло очаг, но большая комната выглядела странно пустой теперь, когда в ней осталось только двое. Мисти скинула парку, приблизилась к огню, зябко поежилась. Я, не раздеваясь, обосновался за письменным столом Котко, усеянным тарбармошными норвежскими записями и сортирными чертежами.
– Военные говорят: лишь молокососы и болваны идут в добровольцы, - провозгласил я.
– Зачем ты напросилась? Я ведь и не помышлял об этом, не требовал.
– Но в комедии требуется женская роль. Да и гораздо убедительнее получилось.
– Безусловно. Я не сетую - диву даюсь. Любишь его?
– Котко?
– Мисти беззлобно засмеялась: - Парень, опомнись! Кто же любит Котко, помимо него самого?
– Зачем же?
– Пожалела. Чересчур много взяла у него, слишком большую получала плату. За случайные синяки - просто громадную. Надо же и взамен дать хоть каплю... Бедняге только пулю схлопотать недоставало на закуску.
– То есть?
– Отчего, думаешь, Котко жил затворником? Сделался миллионером-невидимкой десять лет назад?
– Мало ли отчего...
– Рак предстательной железы. Пришлось удалять простату, а с нею вместе - прочие относящиеся к определенному делу железы... Котко патологически самолюбив, можно сказать, манией величия страдает. И спрятался от
– Несусветный мир, кишащий несусветными личностями.
– Кстати, о несусветных личностях. Чем изволит заниматься твой дружок Зигмунд, какого лешего дожидается, и почему не велел тебя пристрелить на пороге?
– Издалека? Дозволить мнимому Котко сдохнуть неведомо за что и почему? Наивная девочка! Неотъемлемая задача настоящего, истинного мстителя - пояснить жертве причину и повод. Лишь потом нажимают спусковой крючок или полосуют ножом.
– Но ведь он, похоже, не спешит.
– Куда торопиться? Дом окружен, а Зигмунд - хороший командир. Он жертвует солдатами беспощадно, однако не бесцельно. Котко может быть вооружен, может расхрабриться, точно крыса в угол загнанная. Пускай поостынет, понервничает, поутихнет... Снаружи было бы неизмеримо проще. Потому я и велел выкинуть тебя всего в тридцати ярдах расстояния, чтобы нас не отсекли от виллы.
Мисти направилась ко мне.
– Объясни, как сумел он увлечь за собою бывших бойцов Сопротивления? Мирное время, тихая страна, добрые, законопослушные граждане... Норвегию защищать не нужно... И, наконец, откуда столько оружия?
– Тяжело растолковать, - невольно вздохнул я.
– После пятнадцати мирных, добропорядочных лет, прожитых в тихом и скучном семейном кругу, я точно по той же причине возвратился на службу. Существуют субъекты, которым весьма по душе приключения и опасности. Кто побогаче - едет в Африку, на львов охотиться. Или преследует акул в Мексиканском заливе... А что прикажешь делать пожилому, бедному человеку, жаждущему пожить полной жизнью и не имеющему на это денег? Да еще с тоскою вспоминающему лихое, задиристое военное прошлое? Вздыхать у камелька... виноват, на камелек нынче тоже монеты надобны, у электрической печурки, папироску покуривать, пиво потягивать, внуков нянчить? Спятишь ведь, голубушка! И вдруг - на тебе: звучит полковая труба, воскресает звонкое имя Зигмунда, слышится боевой призыв! Да по меньшей мере десяток сорвиголов помчится к нему, размахивая вычищенными стволами - до пулемета включительно, как сама слышала.
– Откуда же?..
– Пулеметы? Отвечаю: те, кто пошел за Хэнком, просто спустились в домашний подвал, на чердак забрались, или в саду порылись. Извлекли на свет Божий промасленные свертки, спрятанные давным-давно, когда полоумное правительство распорядилось: бывшие участники Сопротивления, сдайте оружие. Ха! Они уже дрались против немцев косами да столовыми ножами, знают, каково приходится беззащитному. Они это оружие в бою добывали - врукопашную против "шмайссеров"... И не хотели очутиться в таком же страшном положении снова, если в Европу хлынут новые орды - русские, например... Стерли защитную смазку, вычистили, вставили магазины, затворами лязгнули. Вот и все. Будь покойна, стволы армейского образца при надлежащем сбережении триста лет пролежат - и выстрелят. Немецкие в особенности.