Пакт
Шрифт:
– Вот Господь и прибрал, – со вздохом прошептала Пасизо и быстро, незаметно перекрестилась. – Ладно, похлопочу опять насчет общежития. С похоронами профсоюз поможет. Все, Маша, хватит рыдать, лучше разыщи Мая, его сейчас нельзя оставлять одного. И вот что, я до семи буду в театре, потом дома. Как найдешь, дай мне знать.
Маша нашла его в Склифе, возле морга. Он сидел, съежившись, на спинке заснеженной скамейки, как продрогший птенец на жердочке. Смотреть на него было невыносимо, говорить он ни о чем не хотел, и Маша испытала некоторое облегчение,
Потом он снова уселся на спинку скамейки и заявил, что ему нужно побыть одному. Больше не сказал ни слова. Маша сидела с ним, пока оба совсем не окоченели, наконец, ей удалось дотащить его до трамвайной остановки. Часам к шести она привезла его в театр. Там он слегка оттаял, выпил горячего чаю в буфете, вместе с Пасизо отправился в профком.
– Все, иди домой, отдохни, хватит с тебя, – сказала Пасизо Маше. – За Мая не беспокойся, сегодня переночует у меня, завтра переедет в общежитие, я уже договорилась, место для него есть.
Никогда еще она не чувствовала себя такой усталой и опустошенной. Мама спала после дежурства, Васи и папы дома не было. Карл Рихардович вышел в коридор, спросил ее про Мая, она рассказала.
– Бедный мальчик. Но знаешь, это нормально, когда внуки хоронят стариков. Значительно хуже, если наоборот.
– Да, наверное, – кивнула Маша, – но для Мая сейчас это слабое утешение.
– Сейчас – да, потом, позже, он поймет. Сколько ему? Девятнадцать?
– Да, он мой ровесник.
– Ну вот, вся жизнь впереди.
Карл Рихардович говорил то же, что Пасизо. Конечно, они были правы, и других утешений не придумаешь. Маша, когда сидела с Маем на жердочке у морга, вообще не могла сказать ни слова, молчала и шмыгала носом. Множество слов крутилось в голове, но они казались пустыми, банальными, неуместными на фоне боли, которую чувствовал Май.
– Я сегодня случайно купил ананас, – внезапно произнес Карл Рихардович, – настоящий, свежий, и еще кое-что вкусное. Один не справлюсь, может, составишь компанию?
Маша вошла в его комнату и увидела на журнальном столе, накрытом белой скатеркой, вазу с фруктами, шоколад, бутылку вина, три бокала, подсвечник с толстой свечой.
– Карл Рихардович, у вас день рождения? – спросила она смущенно.
Он чиркнул спичкой, зажег свечу, улыбнулся, отрицательно помотал головой и сказал что-то по-немецки, очень тихо.
Маша учила немецкий в училище, но не поняла ни слова.
– Моему старшему сыну сегодня исполнилось восемнадцать, – повторил доктор, опять по-немецки, но медленнее и громче.
– У вас есть дети? – изумленно прошептала Маша по-русски.
– Были. Два мальчика, старшего звали Отто, младшего – Макс. И жена была. Эльза.
– Что значит «были»?
– То и значит, Машенька. Были. Погибли, все трое, – он открыл бутылку, налил себе и Маше. – Давай-ка помянем моего Отто.
Они выпили не чокаясь. Доктор положил Маше в маленькую десертную тарелку клинья ананаса.
– Это
– В июне тридцать четвертого.
– Вы никогда не говорили…
– Дома, в Берлине, мы до дня рождения Отто не убирали рождественскую елку и подарки клали под елку. Он вставал утром, бежал в гостиную, ползал под ветками, вылезал, весь осыпанный хвоей. Потом приходили гости. Эльза готовила индейку, штрудели, вишневый и яблочный. Макс, младший, обязательно мастерил для Отто подарок сам. Однажды вышел конфуз. Макс сделал кораблик из куска дубовой коры, а в качестве паруса использовал лоскут белого атласа, который вырезал из вечернего платья Эльзы. Платье было новое, ужасно дорогое. Эльза, конечно, расстроилась, но Макса все-таки мы не стали ругать. А кораблик мы потом пускали плавать на веревочке в Тиргардене, в пруду, пока веревочка не оборвалась… Все оборвалось, ничего не осталось, даже фотографий.
– Когда вы тут поселились, папа сказал, вы немецкий коммунист, эмигрант. Он предупредил меня и Васю, что у вас секретная работа и нельзя ни о чем спрашивать, – Маша вздохнула. – Вот как бывает: видишь человека каждый день, живешь под одной крышей и ничего о нем не знаешь.
– Ох, Машенька, мы о самих себе ничего не знаем, не то что о других.
– А как это случилось? Как они погибли?
– Разбился самолет, в котором они летели. Я должен был лететь с ними и погибнуть с ними… Ладно, давай еще выпьем немножко, только на этот раз чокнемся, выпьем за тебя и за Илью.
– Не буду, – Маша помотала головой и поставила бокал на стол не пригубив.
– Обижаешься, что он исчез? Не нужно, я объяснял, он сейчас страшно занят, ты просто подожди, осталось совсем немного, он любит тебя, мог бы – на крыльях прилетел.
– Я не верю. Так не ведут себя, когда любят.
Карл Рихардович улыбнулся:
– Примерно то же самое мне говорила Эльза, когда я уезжал на фронт в четырнадцатом году. Я сделал ей предложение, а через неделю началась война. Я был военный врач, меня мобилизовали в первые дни, но она твердила, что я имею право на отсрочку и просто не желаю остаться в Берлине, нарочно отправляюсь на фронт, потому что не люблю ее. Ей пришлось ждать меня четыре года. Письма приходили нерегулярно, и каждый раз, когда задерживалась почта, Эльзе казалось, что я не хочу писать, забыл ее, встретил другую женщину. Я вернулся, и мы поженились.
– Война совсем другое дело, – пробормотала Маша.
– Война бывает разная, – тихо заметил Карл Рихардович по-немецки.
Но Маша не услышала или не поняла.
– Если бы, допустим, он был военный и его бы отправили в Испанию, я бы ждала. Но ведь он здесь, в Москве. Я так больше не могу, чувствую себя дурой, постоянно о нем думаю.
– Он о тебе тоже, – Карл Рихардович протянул ей платок, и только тогда она заметила, что опять плачет.
В прихожей хлопнула дверь.
– Это Васька, – прошептала Маша. – Надо успокоиться, сейчас увидит, что я реву…