Пакт
Шрифт:
«Психиатрия – наука о душевных болезнях. Существа, у которых душа отсутствует, никакому изучению и лечению не поддаются, – подумал доктор. – Куда же девается душа у таких существ? Кажется, Данте пытался ответить. В одном из последних кругов ада обитают души тех, кто формально числится живущим на земле. „Он есть, и пьет, и спит, и носит платье…“»
Последнюю фразу, цитату из Данте, доктор пробормотал вслух, по-немецки. Майрановский молчал и продолжал смотреть на него не моргая, не двигаясь. Видимо, простой вопрос озадачил его, что-то сместилось в мозговом механизме.
– Источник информации, –
– Срочный заказ, – промямлил Майрановский. – Запасного подходящего экземпляра не нашли.
– Тем более странно, что вы чуть не угробили его.
– Я действую по инструкции!
Никаких инструкций не существовало. Похоже, это была одна из кодовых фраз. Как только Майрановский произнес ее, подвижность вернулась к нему, на щеках выступил легкий румянец, глаза заморгали, ноздри затрепетали. Мозговой механизм включился и заработал в нормальном режиме.
Больного перевели в лазарет, на второй этаж. Там в просторной чистой комнате стояли койки, на них лежали измученные полуживые люди. Доктору удавалось держать их у себя несколько дней. При помощи двух медбратьев, тоже из заключенных, Карл Рихардович лечил, мыл, кормил их. Препараты, разработанные Майрановским, он потихоньку подменял глюкозой, хлористым кальцием, физраствором, прочими безобидными снадобьями.
Ему ни разу не удалось сохранить человеку жизнь. Рано или поздно всех его подопечных убивали. Он не знал, правильно ли поступает, давая обреченным короткую передышку. Одни благодарили его, другие проклинали.
Глава пятнадцатая
Когда Маша вернулась из театра, дома никого не оказалось. Мама дежурила в больнице, папа после недельной командировки забежал домой, бросил чемодан и умчался на работу. Вася торчал у Валерки или опять где-то ловил шпионов. Она не успела раздеться, зазвонил телефон. Взяв трубку, она услышала голос Мая.
– Машка, прости, ты устала, и поздно уже. Ничего, если я зайду минут на двадцать?
Мая не было на репетиции. Маша не знала, что случилось, на всякий случай сказала Пасизо, что он заболел.
– У тебя голос простуженный, может, лучше я к тебе? Лекарства какие-нибудь принести?
– Я здоров, ко мне сейчас нельзя, соседи опять что-то празднуют. Ну, пустишь в гости?
– Конечно.
Маша повесила трубку, сняла шубу, разулась. Май звонил из будки в двух шагах от ее дома. Телефона в его подвале не было. Соседи праздновали что-нибудь почти каждый вечер. Напивались, орали, дрались. Случалось, вламывались в их комнату, требовали валокордин и пустырник, если не хватало водки, выгребали из аптечки все спиртовые настойки. Май отдавал им бабушкины лекарства, не драться же с ними. Уйти вечером из дома Май не мог, бабушка боялась соседей, когда они что-то праздновали, а когда бывали трезвы, боялась еще больше.
– Почему ты не
– Потому что мы с бабушкой ЧСВР, члены семьи врагов народа, живем в Москве на птичьих правах, и нам лучше не возникать.
– Не понимаю, как можно все это терпеть, – сказала Маша.
Сейчас она ни за что не задала бы такого идиотского вопроса, не произнесла бы высокомерного «не понимаю». Май и его бабушка тоже не понимали, но терпели.
Май позвонил в дверь через пять минут. Он был синий от холода, глаза припухли и покраснели.
– Бабушку в больницу забрали. Я просто погреюсь чуть-чуть и пойду.
– Май, да ты ледышка.
Маша дала ему папины шерстяные носки, ладонями растерла уши, поставила на огонь чайник, выложила на стол все, что нашла в буфете. Пока она бегала из кухни в комнату, он ходил за ней, рассказывал, едва ворочая языком:
– Бабушке ночью стало плохо, пришлось вызвать «скорую». Они увезли ее в Склифосовского. Сказали, нужна операция. Двое хирургов отказались, она старая, вряд ли выдержит наркоз, у нее высокое давление, плохие сосуды. Есть один, который возьмется, но он в Склифе только консультирует, а оперирует в другой больнице, туда бабушку не положат.
– Почему? – машинально спросила Маша и сняла чайник с примуса.
В шкафчике она нашла гречку, высыпала в кастрюльку, залила кипятком. Надо было покормить Мая чем-то горячим. Он стоял сзади, ткнулся носом в ее макушку и пробурчал:
– Потому что больница ведомственная.
«В Кремлевке отличные хирурги-кардиологи, мама могла бы договориться», – чуть не сказала Маша, но вовремя опомнилась.
Беспартийных старушек из грязных подвалов, к тому же ЧСВР, не кладут в ведомственные больницы, не оперируют хирурги из Кремлевки, надо быть идиллической дурой, чтобы предлагать это Маю и просить маму «договориться». Мама, если бы могла, сделала бы для бабушки Мая все, что в ее силах. Но это абсолютно невозможно.
«Невозможно потому, что смертельно опасно, причем не только для нас, но и для Мая с бабушкой. Если мама заикнется, фамилию назовет там у себя в Кремлевке, органы мигом заинтересуются и мамой, и старушкой, за которую она хлопочет. Ну а если я преувеличиваю? Чего-то не понимаю? Если все-таки попросить маму?» – думала Маша.
– А может, правы те двое, которые отказались, и не стоит рисковать? – спросила Маша и накрыла кастрюльку крышкой, уменьшила огонь. – Пойдем в комнату, минут пятнадцать будет вариться. Мама говорила, у стариков все болезни протекают медленно, вяло, и бывает, старики выкарабкиваются сами потихоньку, без операций. В Склифе бабушку подлечат, подкормят, она отдохнет от ваших жутких соседей.
Май сморщился, махнул рукой.
– Подлечат, подкормят… Брось, Машка, она лежит в коридоре, чтобы судно поменяли, нужно нянькам дать, сестрам дать. Но суден не хватает, и простыней, и нянек, и койко-мест. Я отдал все, что было, но слишком мало. Я сам мог бы там за ней ухаживать, но не пускают, у них карантин.
– В больнице все равно лучше, чем в вашем подвале. А деньги не проблема, у меня есть заначка, я откладывала Ваське на подарок, – она открыла ящик комода, достала из-под стопки белья конвертик. – Возьми, тут двадцать восемь рублей, потом еще что-нибудь придумаем.