Пациентка
Шрифт:
Левадовски шумно глотнул.
— Не надо мне вашего кокаина! Нельзя ей в такой ситуации кокаин!
— А что можно? — заинтересованно посмотрел на него мэр и, видя, что тот снова никак не может решиться выдавить из себя нужное слово, взбеленился: — Ты давай думай быстрее, док! У меня встреча на восемь вечера назначена, а я здесьс вами торчу!
Левадовски обреченно вздохнул.
— Есть у меня средство… Сделаю.
Скотт Левадовски и в самом деле был перед нелегким выбором. Прямо сейчас в изоляторе содержались
С фермером все было понятно, и в отделении для буйных к его приему давно уже приготовились. Девчонку, в принципе, следовало еще подержать в изоляторе, регулярно давая мочегонные препараты, но пройдут ли у нее галлюцинации в течение хотя бы двух-трех дней, Левадовски не знал — ЛСД, который она приняла что-то около полутора тысяч миллиграммов, порой давал о себе знать и через месяц, и через год.
Оставался Салли. Скотту Левадовски было искренне жаль этого простого, хорошего парня. Как показал тщательный медицинский осмотр, у него практически так и не развились яички, что, вероятно, и послужило искажению общей гормональной картины и формированию личности слабой, зависимой от авторитетов и практически неспособной к сколько-нибудь самостоятельному существованию.
Пожалуй, будь у Левадовски выбор, он бы так и оставил Салли где-нибудь при больнице — сначала в качестве пациента, лет на шесть-семь, а затем, к примеру, уборщиком. Но у Левадовски не было выбора; ему необходимо было срочно освобождать одно место — для Нэнси Дженкинс.
«Кстати, и для нее надо препарат приготовить, — вспомнил доктор. — И лучше, если заранее… что-нибудь в пудинг…»
После того как у нее отняли все, Нэнси чувствовала себя, как пустая дубовая бочка, — ни мыслей, ни сожалений, ни надежд. Но затем пришел охранник, поставил на стол небольшую тарелочку с пудингом и улыбнулся.
— Вам надо подкрепиться, миссис Дженкинс. Сегодня приговор, а вам нужно быть сильной.
Нэнси смерила его почти ничего не видящим взглядом и снова опустила глаза в пол.
— Покушайте, прошу вас, — присел на корточки охранник. — И Бергман мне сказал, что вам лучше подкрепиться. Они там с Маргарет что-то придумали.
«Бергман? — шевельнулось в голове. — Что он мог придумать, когда все уже придумано?» — и все-таки взяла ложку.
А потом ее привезли в здание суда, и, странное дело, она действительно словно набралась сил, и впервые за много-много дней она смотрела в будущее с оптимизмом.
— Привет, ребята! — помахала она рукой сгрудившимся возле высокой лестницы суда копам. — Как дела?
— Спасибо, Нэнси, ничего… — ответили двое или трое, но остальные торопливо отвернулись.
— Не переживайте, ребята, — рассмеялась Нэнси, — Бергман что-то придумал, и я скоро выйду!
Копы, особенно те, что стояли позади, начали бурно перешептываться.
Нэнси провели в зал, усадили на стул, но ей все не
— Прошу всех встать, — громко произнес пристав.
Нэнси улыбнулась и ясно, словно с двух-трех футов увидела лежащую на подставке у места для допроса свидетелей Библию. Заповеданная самим богом священная книга, именем которой неведомый потрошитель убил столько человек, лежала на подставке мертвой безжизненной тушкой, позволяя лгать и подтасовывать факты.
— Встаньте, Нэнси, — помог ей подняться адвокат.
Она улыбнулась и равнодушно махнула рукой. Страх, которой только и правил этим миром, в очередной раз победил, но ей было все равно. Она думала об Иисусе.
Нэнси неплохо знала Новый Завет, а некоторые места могла пересказать наизусть, но только теперь задалась простым вопросом: а призывал ли Иисус бояться Отца Его? Было ли такое хотя бы однажды?
И едва она об этом подумала, как страницы Завета потекли перед ней, словно широкая серебристая река.
Нэнси узнавала здесь каждое слово, и от этого ее почти растворившаяся в мерцающем воздухе зала суда грудь переполнялась радостью и удивительным покоем.
— Принимая во внимание… и учитывая тот факт… — доносилось как из тумана, но ее все то, что происходило снаружи, ни в малой степени не интересовало.
«Страх»… «страх и трепет»… «страх божий»… — все эти многократно цитируемые матерью Нэнси слова и фразы без счета вспыхивали перед ней ярко-малиновым неоновым светом, но ни одно из них не принадлежало лично Иисусу — только его неверным, предавшим Его все как один ученикам.
— …принципы свободы и гуманизма… — донеслось до нее как сквозь вату… и Нэнси заплакала. Апостолы не просто предали Христа, они развернули все с точностью до наоборот, подменив заповеданную Иисусом любовь — страхом.
— Нэнси, держитесь! — прошипел прямо ей в ухо адвокат.
Нэнси громко икнула, обреченно махнула рукой и продолжила листать огненные страницы Завета… как вдруг… увидела то, на что уже и не рассчитывала!
«В любви нет страха», — в самом конце книги, напрочь опровергая все, сказанное остальными, упрямо провозглашал Иоанн Богослов — единственный, последовавший точно за Учителем.
Нэнси обмерла, и уже в следующий миг перед ней торжественным симфоническим аккордом прозвучала ключевая фраза отважного, как и его Великий Учитель, Иоанна: «Боящийся несовершен в любви».
— С принудительным содержанием в психиатрической клинике… — прогремел над притихшим залом приговор.
— Джимми… — зарыдала она, пала на колени и начала с громким, пронизывающим всю Вселенную стуком биться головой об пол. — Муж мой!!! Что ты с собой сделал?!
Нэнси Дженкинс провела в состоянии беспрерывного бреда одиннадцать суток. Доктор Левадовски буквально сбился с ног, пытаясь вытащить чертову шлюху в реальный мир, и с каждым новым днем все больше убеждался, что она сопротивляется этому отчасти осознанно.