Пациентка
Шрифт:
Зал охнул, а Нэнси в одну секунду словно разбил паралич. Она сидела и только бессильно шевелила ртом, как рыба, выброшенная на берег, не в силах ни что-то сказать, ни даже понять, что здесь происходит!
Но зал постепенно затих, а судья надел очки и начал внимательно вчитываться в текст постановления окружного суда. Он определенно понимал, что решение вынесено в нарушение всех процессуальных норм и вдребезги рассыплется при первой же серьезной юридической оценке суда вышестоящего. Но он знал и другое: за этим решением стоят о-очень могущественные
— Вы уверены, что эти показания необходимы? — наклонив голову, глянул он из-под очков на прокурора.
— Более чем, — твердо кивнул тот.
Едва отошедшая от шока Нэнси превратилась в слух. Она категорически не представляла, что может сказать о ней Рональд в пользу обвинения. Она просто не понимала, зачем весь этот цирк, если и так, уже все ясно! Но потом вышел Рональд, и она поняла, что не знала о своем сыне ровным счетом ничего.
— Вы сами-то уверены, что ваши показания так важны, молодой человек? — вопреки регламенту первым поинтересовался судья.
Рональд кивнул.
— Тогда прошу, — кивнул прокурору судья. — Начинайте.
Нэнси вжалась в стул.
— Расскажи, Рональд, каким образом ваш телевизор оказался на помойке, — тихо попросил прокурор.
Нэнси обмерла.
— Мама в него стреляла, — низко опустив голову, тоненьким слабым голосом произнес Ронни.
Зал охнул.
— А почему она в него стреляла? — почти ласково поинтересовался прокурор. — Ты можешь объяснить?
Ронни замотал головой.
— Я не знаю, почему… я в тот день сдал все тесты на отлично, и у нее… — Ронни напрягся и все-таки выговорил заученное: — У нее не было оснований… сердиться. А потом она подошла — вот так, — показал он, — со спины и выстрелила в телик из своей «беретты».
Зал ошарашенно молчал.
— Обращу ваше внимание, ваша честь, — повернулся к судье прокурор. — Речь идет о той самой «беретте», из которой стреляли в епископа.
Нэнси застонала и снова стукнулась лбом в стол.
«Господи! Ронни-то вам зачем?»
Висенте Маньяни был доволен. Первый день суда прошел как по нотам, а главное, обвинению, похоже, удалось поломать дух этой стервы.
Вообще-то идея с показаниями Рональда Дженкинса принадлежала самому младшему его внучатому племяннику — Рикардо. Висенте усмехнулся: он всегда был в курсе того, чем занимаются эти засранцы, и ему уже за два часа до принятия ставок доложили, что Рикардо организовал среди бойскаутов пари на то, сдаст Рональд Дженкинс свою мать или не сдаст.
Понятно, что ставки были высокие, и понятно, что Рикардо знал, что делает, и задолго до того, как ввязаться в этот спор, основательно «поговорил» с Рональдом, на пальцах объяснив, что того ждет, если он, Рикардо Маньяни, проиграет пари.
Висенте недобро засмеялся. Ему не нравилось, что Дженкинс-младший на это пошел, хотя, с другой стороны, каждый получает то, чего заслуживает. Но главное, — Висенте улыбнулся, — он видел в Рикардо самого себя, только помоложе;
Второй день заседания суда был посвящен уликам и показаниям экспертов. Понятно, что судье не нравилась эта безумная спешка, но именно так решил мэр города Висенте Маньяни. И первым в списке значился мистер Скотт Левадовски.
— Что вы можете сказать суду как эксперт? — начал прокурор.
Доктор приосанился, прокашлялся и огладил красивую, в стиле Зигмунда Фрейда бородку.
— Ну… здесь многое можно сказать…
— Смелее, мистер Левадовски, — подбодрил его прокурор. — Вы ведь неплохо изучили обвиняемую?
— В общем… я, как специалист… конечно, да.
— И что вы можете сказать о ее склонностях, — начал подсказывать прокурор, — об этой ее… — он заглянул в текст обвинительного заключения, — фаллической одержимости. Об этой ее тяге к насилию… Вы ведь, как я понимаю, в этой сфере наиболее квалифицированный специалист в стране?
Скотт Левадовски зарделся.
— Ну… собственно, не только в стране. Я бы сказал, даже во всем мире… хотя моя статья пока и не опубликована… но, тем не менее…
Нэнси впилась в доктора глазами. Она уже чувствовала, что именно отсюда исходит главная опасность.
Левадовски поправил очки, несколько раз тяжело вздохнул и, беспрерывно оглаживая бородку, начал:
— Собственно, кастрационный комплекс я отметил у Нэнси Дженкинс практически сразу. Эта, знаете ли, зависть к пенисам отца и братьев, это подглядывание, эта отчетливая ревность.
Нэнси окаменела.
— Однако первое время, я, как квалифицированный специалист, естественно, подвергал свои выводы сомнению и тщательному многоуровневому анализу.
Нэнси не могла этого видеть, но зал буквально не отводил от доктора глаз, и, явно чувствуя этот молчаливый и очень напряженный интерес, Левадовски начал говорить все громче и громче, постепенно переходя к самым патетическим нотам, на какие только был способен.
— Я, как всякий мыслящий человек, естественно, задавал себе вопрос: может ли Нэнси Дженкинс, мать двоих детей и жена полицейского, быть ассоциирована с жуткой историей доктора Джекила и мистера Хайда?! Может ли это нежное, ангелоподобное существо в считанные часы, а может быть и минуты, превращаться в монстра, сметающего все на своем пути?
Зал сидел, открыв рот.
— А потом я это увидел.
Кто-то охнул.
— Нет, — артистично повел рукой доктор, — у нее не выросли клыки, и она не обросла шерстью. Давайте оставим эти старые как мир сказки Голливуду. Но по-настоящему опытный специалист может о-очень многое увидеть в самом безобидном жесте и самом тихом слове.
— Ближе к сути дела, пожалуйста, — раздраженно оборвал доктора судья.
Левадовски смешался, но, получив ободряющий взгляд прокурора, взял себя в руки.